Игорь Алимов 
Пока варилась каша

Сборник "Перпендикулярный мир" – 4

Игорь Алимов
Пока варилась каша

Life is what's happened to you 
When you 're busy making other plans. 
John Lennon

1

Когда Джейсон по прозвищу Чесотка увидел колодец, его аж перекосило. Ну! Колодец!
Чесотка осторожно сплюнул накопившийся во рту песок – напрасно, песка на зубах было как грязи, – уронил с плеча витавшую в мире бессознательного Мэгги Мэй, чего Мэгги, кажется, совершенно не заметила, и демонстративно отвернулся от колодца в сторону бесконечной – до горизонта и дальше – пустыни.
Сейчас я обернусь, и колодца не будет.
Да откуда вообще может взяться колодец!
Не осталось в природе таких древних вещей.
Фигня.
Так думал Чесотка – равнодушно думал, будто колодец, провались он вовсе, его совершенно не интересовал. Подумаешь, невидаль – колодец! Да на любом историческом сайте!.. Бетонный круглый остов с крышкой и металлический шест, с которого свисает веревка. Веревка, конечно же, ветхая до омерзения и расползется в руках при первом же прикосновении. А под крышкой – под толстой старомодной деревянной крышкой вместо воды, хоть какой‑нибудь воды, обнаружится все тот же песок, которого на этой планете настолько полно, что Джейсон уже, похоже, забыл, как выглядят планеты без песка. Да бывают ли такие планеты, на которых растут деревья, кусты, трава, да хоть кактусы! Жирные, сочные кактусы, в тугую плоть которых так приятно вгрызться и впитывать и впитывать теплую и невкусную, но столь божественную влагу! Пить хотелось ужасно.
Джейсон толком не пил уже почти сутки. Это начинало задалбывать, не говоря уж о том, что вовсе рубило с ног. Последние капли виски из небольшой металлической фляжки он споил Мэгги Мэй, своей юной племяннице, которая кулем валялась у него под ногами. Что же, возможно, Мэгги сейчас лучше, чем ему.
Джейсон впустую облизнул потрескавшиеся губы, поправил широкополую шляпу – вот оно, счастье! что бы он делал без старой доброй шляпы в этой проклятой пустыне! – и машинально почесал указательным пальцем длинный нос. Нос он чесал во всех обстоятельствах. Это помогало сосредоточиться, но чаще – просто почувствовать, что у тебя есть нос и, следовательно, ты, Джейсон, еще жив.
За что и получил прозвище.
От носа Чесотка перешел к глазам – воспаленным и красным – и неторопливо, словно проклятый колодец действительно был ему абсолютно до лампочки, протер их. В глазах тоже было полно песку. Странно, что глаза еще работали по прямому своему назначению, то есть смотрели. Впрочем, смотрели они весьма фигово и в последнее время – часа этак четыре – видели разные полезные усталому путнику вещи и предметы, которых на самом деле в пустыне не было. В том числе несколько озер, две бурных реки, водопад, низвергавшийся прямо из синего неба, автомат, торгующий баночным пивом, а также пирамиду запотевших канистр с надписью «Питьевая вода». Ничего подобного в реальности Чесотка, естественно, не обнаруживал, и потому какой‑то жалкий колодец уже не вызвал у него оживления, с каким еще полчаса назад Джейсон, теряя немногочисленные силы, понесся к водопаду.
Нет уж. Хватит.
Сейчас он обернется, и колодца уже не будет. Поганый мираж исчезнет, и Чесотка попрется дальше невесть куда – пока не рухнет в песок и не отбросит копыта среди пустыни на этой никому не нужной планете. Мэгги Мэй тоже даст дуба – рядышком, и их косточки в скором времени будет обдувать равнодушный горячий ветерок… Хорошо, что овцы не дожили до этого дня.
Дело в том, что Мэгги Мэй и Джейсон Чесотка летели в компании овец. Совсем недавно у них были овцы. Сто штук. Овцы путешествовали в специальном трюме, предназначенном для перевозки скота, где им был и стол, и дом, и сортир, а потом – и гроб, когда транспортник вспорол неучтенный метеоритный дождь. К услугам терпящих бедствие пассажиров – переселенцев на благодатный Клондайк – перевозчики предусмотрели тесные, на двоих, челноки – старые, но вполне пригодные для спасения драгоценных личностей вида хомо сапиенс, а вот овцы и прочие коровы с племенными жеребцами, кобылами и яками эвакуации ну никак не подлежали и теперь, должно быть, медленно плыли в разрозненном виде на низкой орбите над этой песчаной планетой. И жажда овец совершенно не мучила.
Еще четыре часа назад Джейсон очень сокрушался об овцах – это были хорошие овцы, жирные и перспективные, выстраданные овцы! – но теперь, стоя спиной к колодцу, он думал о животных совершенно равнодушно. Даже вообще безо всяких эмоций думал. Эмоции на глазах уходили из организма вместе с жидкостью: бесконечный песок оставил овец в какой‑то иной реальности. Здесь были лишь Джейсон Чесотка и Мэгги Мэй.
Не попить ли, кстати, ее крови?..
Чесотка даже нашарил на поясе нож, но потом рука его бессильно опустилась. Нет, до того, чтобы прирезать племянницу, он еще не докатился. Пока что он ушел черт знает куда от развалин этого поганого челнока, в котором даже воды не было, не то что рации, дошел сам, а также допер на себе Мэгги, у которой шляпы не было, и потому она повязала себе на голову куцый платок в розовых зайчиках.
Подумать только, как далеко может зайти человек на двух здоровых ногах!
И зачем, спрашивается?
Надо было помирать прямо у челнока. А не напрягаться попусту.
Да, так он и сделает.
Сядет, где стоит, и будет ждать, когда солнце доконает его.
Чесотка обернулся.
Колодец оказался на месте. Сволочь.
Более того: неподалеку от колодца в нагретом мареве зыбко просматривались развалины какого‑то сооружения – по всему выходило, что некогда тут стоял дом, и теперь к солнцу тянулись лишь отдельные столбы да неровный кусок стены.
Ну ладно.
Джейсон содрал с себя замшевую жилетку, уронил на голову Мэгги Мэй, а сам, устало загребая песок сапогами, двинулся к колодцу. Не торопясь и ни на что особенно не надеясь.
В отличие от канистр с питьевой водой, колодец убегать не стал, а, как и положено нормальному предмету, когда к нему приближаются, стал увеличиваться в размерах, и вскоре Чесотка положил подрагивающую руку на его неровный бетонный бок.
Бетон оказался вполне реален. Хороший, но траченный временем пенобетон из самых дешевых. Уже неплохо. Джейсон обнадежился и потянул руку к крышке. Настала пора убедиться, что в колодце нет воды.
Рядом, где‑то за правым плечом, раздалось противное гудение – явно враждебное, и Чесотка, инстинктивно выдернув из кобуры хорошую пятнадцатизарядную пушку по имени «шварц‑550», обернулся, но равновесия не удержал и грохнулся бы на спину, коли бы не колодец.
Шагах в десяти от него стоял высокий господин, в белом с головы и до ног – просторное одеяние скрывало его фигуру, а широкий капюшон оставлял открытой лишь темно‑красную квадратную бороду. Зато очень хорошо был виден алый лазерный меч, дрожавший в нагретом воздухе в правой руке господина.
Джедай какой‑то.
Тебя еще не хватало.
Чесотка перегревшимся мозгом прикинул, сколько раз успеет продырявить мужика с лазерным мечом даже из того незавидного положения, в котором находился: неудобно привалившись к колодцу.
Выходило, что половину магазина «шварца» он выпустит совершенно не напрягаясь. И скорее всего – попадет.
Поэтому Чесотка ничего делать не стал – все равно сил не было, – но лишь ухватил покрепче пушку и принялся ждать, хотя с гораздо большим удовольствием нырнул бы в колодец, погрузился в его благодатные воды, плескался бы и нырял в них бездумно до полного изнеможения, а потом, упившись водою, довольным мешком с кирпичами пошел бы ко дну…
Но тут в тылу у джедая из‑за обвалившейся стенки вышел низенький китаец на кривых ножках и сказал…

2

Мэгги Мэй была девушкой с принципами.
Родители ее непозволительно рано покинули этот блистающий мир – угробились на своей супер‑пупер‑гипер‑и‑даже‑меганавороченной яхте во время очередной регаты от Сатурна и до планеты под скромным названием Нинурта в черт‑те знает какой звездной системе. Мэгги это было все равно, плевать ей было на все эти идиотские планеты, а еще больше плевать ей было на звезды, космос и прочую невесомость, потому что Мэгги тащилась от Земли и ее прибамбасов, огромных многоэтажных мегаполисов, незаметно переходивших один в другой, от смрада чудовищных людских скоплений и от своих друзей, таких же, как и она, терра‑хиппи, честью для себя почитавших никогда не ступать на палубы звездолетов.
Так и кочевали они – теплая компания из трех девиц и троих юношей, один из которых уже давно перевалил за все разумные для бездумного порхания возрастные рамки, но держался в счастливом состоянии за счет имплантированных в мозги всяких хитрых микросхем, – перемещались из одного веселого местечка в другое, слушали там и сям хаоцзильную, и даже очень хаоцзильную, прямо кул в кубе, музыку, познавали разнообразие одинаковых мест и разность обманчиво привычных напитков, покуривая по дороге зулу, ставшую в последнее время очень модной – главным образом, благодаря прошедшему‑таки в Сенате закону о выведении зулы за рамки нелегальных наркотических средств, – и вот где‑то в Шанхакине, в одноместном боксе самой дешевой слип‑гостиницы с ограниченными удобствами, Мэгги настигло официальное уведомление о том, что папа и мама превратились в крупную космическую пыль в районе такой‑то, тамадэ, звезды, впилились в прозрачный астероид, который, понятное дело, ни на каких радарах не отражался, собака, но имел притом вполне ощутимые физические и совершенно равнодушные к столкновению параметры. И привет – мамы с папой как не бывало. Долетались.
Мэгги всплакнула, да, всплакнула – все же родители, – она, если честно, прошмыгала носом почти весь день и даже пропустила весьма кульный концерт реверсной внутренней игры на двенадцатиструнной волно‑балалайке, но к вечеру постепенно отошла, тем более что к ней в бокс втиснулась Кэм, почувствовала горе подружки и тоже забила на балалайку и притащила флакон сыготоу с синим льдом и соком тройных личжи, в том сезоне самый модный в Шанхакине напиток, фиг достанешь, между прочим, и они, лежа на параллельных животах, медленно высосали все полтора литра, болтая ногами и задевая ими низкий мягкий потолок. Мэгги постепенно успокоилась, хотя это очень неприятно – сознавать, что ты вдруг остался совсем один. Хотя…
Родителям всегда было не до нее: чета Мэй жила исключительно гонками и, надо признать, достигла на этом поприще завидных результатов, отхватив кучу мелких и несколько очень престижных, а к тому же и денежных, призов. Карьеру Мэев уже начали изучать в школах по гоночному мастерству, у Ричарда, папашки Мэй, который год на Нептуне был собственный мастер‑класс, ну а выигрыш этой, последней регаты привел бы парочку, а заодно и их супер‑пупер‑гипер‑и‑даже‑меганавороченную яхту под названием «Пэндальф» прямиком в золотую лигу, а это вам не просто так, это очень даже, тут вам и почет и слава, тут вам и реклама на всю Галактику – Ричард и Симба на фоне пачек с гаоляновыми хлопьями: «Мы каждое утро начинаем с гаоляна!», Симба в безвоздушном пространстве в супертонких колготках‑паутинках: «Даже Симба носит это!», Рич внимательно, с восторгом на хорошо выбритом лице уткнулся в толстую книжку: «Ричард уже прочитал «Энки против Гильгамеша» и будет с нетерпением ждать продолжения!» – хорошие деньги и уж гонорары за участие в регатах куда большие, чем сейчас. Сим была просто уверена, что Мэгги пойдет по родительским стопам и в скором времени вольется в звездный экипаж, но у девчонки что‑то в голове заклинило. Космос ей был противен с детства. Она даже не пользовалась стратопланами. Только пневмовагоны, а еще лучше – старый добрый «Турбоопель» на хайвэе да музыка на полную катушку, но космос – ни‑ни. Посетовав на ограниченность взглядов некоторой части современной молодежи, которая так цепко вросла в дряхлую старушку Землю, натужно скрипящую стягивающими ее давно умерший организм силовыми растяжками, чета Мэев устремилась к новым свершениям, не забывая, однако, сбрасывать на кредитку Мэгги вполне достаточные для интерната средства.
Потом Мэгги как‑то внезапно выросла и дала из интерната деру. Ричард с Симбой – благо у них случился перерыв в звездных скачках – примчались на Землю и довольно скоро беглянку отловили. «Ты что, девочка, ты что, милая, зачем ты торопишься в этот безумный мир! Раз уж отказалась летать к звездам, так получи хотя бы приличное образование, через год пойдешь в хороший частный колледж, а там…» – «Да пошли вы в задницу со своим колледжем, цзибафак, – брякнула юная Мэгги, – мне ваш колледж, тамадэ, до одного места, я уже совершеннолетняя, сама разрулю, что как, тем более что чины уже на каждом углу, а сколько из них финишировали колледж?» Парадоксальная логика дочери повергла Мэев в некоторый ступор, однако формально дерзкая поросль была права: четырнадцати лет Мэгги достигла полгода назад и по всем законам могла сама решать, чему посвятить жизнь. Более того – совсем недавно прогремело несколько возмутительных дел «дети против родителей», и все были выиграны теми самыми детьми, которых после совершеннолетия из самых лучших побуждений безжалостно угнетали и даже тиранили любящие родители. Так что с детишками нужен был глаз да глаз, и дальновидная Симба, удерживая кипятившегося Ричарда от опрометчивых поступков, согласилась с тем, что да, Мэгги теперь вполне взрослая. Но поставила условие: дочь будет регулярно с ними линковаться и сообщать, как протекает ее насыщенная жизнь. С этим не ожидавшая победы Мэгги легко согласилась, тем более что на самом деле вовсе не была готова бороться за свои права любой ценой, например, через суд, а приготовилась спустя время сдаться, с боем, но сдаться и загреметь‑таки в частный колледж грызть граниты наук. А там… Вышло иначе.
И Мэгги немедленно почувствовала, что у нее полно принципов.
С тех пор прошли недели и месяцы, и все к новому положению вещей давно и прочно привыкли: родители пополняли кредитку Мэгги, а Мэгги иногда связывалась с их яхтой – за счет вызываемой стороны, разумеется, – ну и виделись они еще раз в год. Ну, может, два раза. Или три. Кому какая разница? Мэгги увлеченно познавала окружающий мир и через несколько лет вполне им пресытилась – мир оказался набором однообразных конфет в разноцветных фантиках. Тогда девушка, желая расширить сознание и обрести новый смысл, отважно сунулась в гипер‑чань – и полгода старательно медитировала среди разноцветных силовых полей в пространственном монастыре под Катманду, пока помощник местного гуру не попытался открыть ей третий глаз с помощью нетрадиционной методики. Новатор получил в лоб и незамедлительно удалился в астрал – уж что‑что, а уроки тайцзицюань и дагэда Мэгги давались удивительно легко, да и реакция у нее была прекрасная. Тотально разочаровавшись в религии, Мэгги рванула в Сан‑Анджелос, где на некоторое время погрузилась с головой в мир азартных игр, и это очень печально сказалось на состоянии ее текущего счета. Именно там, в казино «Сизар» она встретила Кэм – высокую красивую пан‑азиатку с существенной примесью испанской крови, и за бокалом «Зеленой Мэри» с клубничкой они подружились, как‑то незаметно и всерьез, надолго, а потом Кэм познакомила Мэгги с остальной компанией терра‑хиппи, и Мэгги мгновенно усвоила их нехитрую жизненную философию: держаться корней, запускать корни в Землю, не удаляться от старушки ни на день, а звезды – звезды и без них проживут. И очень даже неплохо проживут.
С тех пор они стали неразлучны. Кочевали от места к месту, а однажды даже следом за великим мастером старой гитары Таком Джаггером, праправнуком своего не менее великого прапрадеда, совершили три раза кругосветное путешествие, не пропустив ни одного концерта. И вдруг… И вдруг все кончилось.
Сначала «Пэндальф» вошел в незапланированный контакт с прозрачным астероидом – ходили неясные слухи, что эти астероиды крадутся между планет не просто так, что их заслали неведомые чужие, но кто верит слухам, кроме тех, кто верит! – потом сами собой кончились деньги на кредитной карточке, и пришлось продать те немногочисленные, но редкие драгоценности – главным образом, хорошо подобранную коллекцию экзотических ноуз‑рингов, – которые у Мэгги скопились за последние бродячие годы, а дальше случилась финальная неприятность, подломившая некую последнюю соломинку в растерянной душе Мэгги: их веселую компанию взяли прямо после концерта, с полными карманами хай‑крэка, причем они крэк этот й не пробовали даже, да и достался‑то крэк по случаю! Да они, может, вообще выбросили бы тот поганый, тамадэ, крэк, но их повязали, положили носами в пол и навесили силовые наручники, побросали как дрова в чрево полис‑мобиля, и через каких‑то десять минут Мэгги и приятели уже парились в уютных одноместных изоляторах, отделенных от широкого коридора частой сеткой лазерных лучей. Хай‑крэк – такая штука, что тянет всерьез и надолго. Причем, скорее всего, надолго за пределами Солнечной системы, а уж это для терра‑хиппи ну ни в какие ворота!..
И тут появился анкл Джей. Так его давно и навсегда окрестила Мэгти.
Анкл Джей под завязку закупился овцами и лелеял идиотские, с точки зрения Мэгги, мечты переселиться вместе с ними на край известной Вселенной, на какой‑то Клондайк, планету, до удивления похожую на Землю, но только вполне живую и, прямо скажем, пока свободную от лишнего населения. И там, в этой, цзибафак, заднице анкл хотел растить и плодить овец и в единении с природой строить свой личный, отдельно взятый рай…
Джейсон был братом Ричарда. Старшим.
Да, у Мэгги были смягчающие вину обстоятельства: она ни разу в жизни не пробовала хай‑крэка, что при первом же обследовании с легкостью определил полевой полис‑сканер, а потом подтвердила и более серьезная аппаратура. И у нее на счету не было ни одного серьезного нарушения (побег из интера не в счет). И еще – отличная, просто превосходная кредитная история. И наконец – репутация родителей, известных межзвездных гонщиков Мэев, не так давно трагически погибших в катастрофе.
Последнее, а также серьезность намерений анкла Джея, и решило дело. Мэгги предложили незатейливый выбор: или ее дело идет привычным рутинным образом и она так или иначе оказывается на каком‑нибудь дальнем поселении, где в поте лица искупает вину в течение нескольких лет, а потом еще черт знает сколько времени добивается разрешения вернуться на Землю, или летит вместе с Джейсоном Чесоткой Мэем, который берет ее на поруки и готов полностью отвечать своим состоянием и личными свободами за все поступки и проступки Мэгги, буде таковые воспоследствуют. На тот же срок. И в последнем случае – при благоприятном стечении обстоятельств и ходатайстве того же анкла Джея – получить обратный билет на Землю будет несравненно проще.
Выбирать было, собственно, не из чего, но Мэгги тем не менее впала в прострацию: ведь она, как было сказано, обнаружила у себя принципы, а принципы – это серьезно, еще как серьезно. Принципы – это, быть может, единственное, что всегда с тобой и ради чего стоит показывать зубы. Ей же предлагалось в любом случае принципами поступиться и связаться с ненавистным космосом, уже поглотившим ее родителей, с которыми, признаться, Мэгги была не так уж и знакома.
Анкла Джея она знала еще меньше. Вообще забыла о его существовании. Да, был где‑то такой – высокий, жилистый мужик с выдубленным черт знает какими ветрами (и где он их только нашел, на Земле‑то?) лицом и длинным носом, немногословный и чужой. От него пахло незнакомым – домашними животными, как теперь понимала Мэгги, и еще он не одобрял увлечений брата космосом и гонками. Когда‑то давно родители притащили дядю вместе с собой на Рождество в интернат, и анкл Джей Мэгти скорее понравился, но с тех пор в ее жизни не появлялся.
И вот – пожалуйста.
Всю ночь Мэгги провела без сна – даже вспомнила былые уроки гипер‑чань – и под утро нашла весьма зыбкое решение, этакий призрачный компромисс: раз этот чертов Клондайк, по словам анкла, столь напоминает Землю, то можно считать, будто Мэгги просто переезжает на другой материк – просто этот материк находится дальше, чем Австралия. Та же Земля. Вот и все.
Так Мэгги оказалась во чреве видавшего виды транспортника «Моисей‑17». Все остальные пассажиры, не считая разнообразного скота в трюмах, конечно, были чем‑то неуловимо похожи на анкла Джея: в корабельной столовой регулярно собиралась толпа фермеров с чадами и домочадцами, будто только сошедшая с экрана архаического вестерна. Впрочем, это‑то как раз Мэгги удивляло мало – на Земле полно было разных групп, так или иначе помешанных на ушедших эпохах, но вот единодушный энтузиазм и радостные, не знавшие фэйс‑мэйка, лица попутчиков, особенно при обсуждении планов строительства новой жизни на Клондайке, на первых порах выводили девушку из себя, и она даже несколько раз прибегала к форсированной медитации, чтобы не ляпнуть что‑нибудь лишнее или не швырнуть на пол поднос с едой, и, торопливо заглотив жиры, белки и углеводы, поспешно убегала в свою каюту.
Однако до Клондайка пилить предстояло целых две недели – Мэгги постепенно втянулась. И даже поддерживала за чашкой декофенированного кофе беседы с румяными домохозяйками, пока их супруги смаковали эрзац‑сигары и неторопливо потягивали слабоалкогольный бренди. Впрочем, со временем выяснилось, что будущие фермеры – люди с изюминкой, и в их дорожные припасы входит и вполне настоящий, в сорок три градуса, виски, который они из‑под полы разливали в пластиковые стаканчики, демонстрируя тем самым внешнюю лояльность к положенным на время перелета ограничениям. Хмурый анкл Джей – вот, кстати, оказался тип так тип: слова лишнего не вытянешь, только при упоминании всякого скота и оживлялся! – тоже был не лыком шит: в специальном внутреннем кармане жилетки у него всегда лежала металлическая фляжка с тем же дивным напитком; однажды он потихоньку плеснул виски Мэгги в кофе – щедро плеснул, и жизнь на некоторое время стала веселее.
Мэгги даже сходила в трюм полюбоваться на овец. Ну а потом…
…Мэгги очнулась, когда ей на голову свалилась жилетка. Она с трудом приподнялась и сквозь прорезь сфокусировала взгляд на удаляющемся силуэте анкла: Чесотка трудно брел к какому‑то низкому бетонному кольцу. Дошел и схватился за край. Погладил.
Вдруг невдалеке от анкла Джея, прямо из воздуха, материализовался высокий тип в белом и с вызывающей красной бородой, включил лазерный меч, такие Мэгги видела по кибер‑видео, и замер в позе явной угрозы. Анкл живо развернулся – чуть не упал, но уткнулся спиной в бетонный сруб, и в руке его уже был пистолет, и ствол глядел прямо в живот напавшего.
Что же он не стреляет?
Надо стрелять.
Давай, анкл, давай, старик!
И тут на сцене появился еще один персонаж – низкий, кривоногий китаец, – он проворно подкатился к типу в белом, замахал на него рукой и сказал…

3

Джейсон Чесотка искренне считал, что жизнь – дерьмо. И, как Чесотке казалось, у него были для того все основания.
Он с рождения спал и видел быть фермером – наверное, Джейсон родился гораздо позднее, чем был должен. Природа изредка, исключительно для разнообразия, откалывает подобные штуки. Берет человека с мозгами и втыкает его в средневековье, и несчастный всю жизнь парится, изобретая то да се, и не имеет ровно никакой возможности увидеть, как вертолет или, скажем, подводная лодка, выполненные по его чертежам, наконец взбороздят соответствующую стихию. Потомки говорят: ах, он опередил свое время! Представьте, что было бы, если…
А вот Джейсон – свое время явно пропустил. Природины штучки. Неужто права?..
Он был бы прекрасным ковбоем, этот Чесотка, он скакал бы по степи на лихом скакуне, твердой рукой арканил кого нужно, по вечерам посещал салун и пил там виски, а то и ввязывался бы в потасовки местного значения. И разводил бы с наслаждением всякий скот, вставая в несусветную рань, и любовался бы на всю эту красоту, когда на мили вокруг нет ни единого чужого, лишнего человека.
Сутолока Земли угнетала его. Чесотка не блистал умом, но понять, что он чужой в этом переполненном человеческом муравейнике, у него мозгов хватило еще в раннем детстве. Родители звали его букой, но их уже давно не было на свете; младший брат – продукт жизнедеятельности отчима – над Джейсоном втихомолку посмеивался, а однажды, когда Чесотка как следует угостил его любимым виски, стоящим, между прочим, как и все натуральные продукты, бешеных денег, назвал замшелым динозавром, сопротивляющимся прогрессу. «Ты пойми, братик, – толковал пьяный Ричард, – сейчас нужно стремиться к звездам, а не племенных овец чесать за ухом! Да и кому нужны эти твои вонючие овцы, когда в каждом, даже самом примитивном жилом блоке есть пищевой синтезатор, и он в момент выдаст тебе все, что желудку приспичит, и – заметь! – это будет экологически чистая, лишенная намека на вредность организму пища. А овцам – овцам место в зоопарке, пусть на них любуется подрастающее поколение, а нам пора в космос. Овцам на Земле не место. Да и ты устарел, прямо реликт ходячий». – «Ну так и вали к своим сраным звездам, – ответил тогда Джейсон и, чтобы не врезать братцу, поскреб свой длинный нос. – Если они тебе милее. Пошел ты. Жри свои суррогаты из синтезатора. А я буду делать то, что мне нравится. И точка». На том и расстались.
Чесотка продолжал трудиться в экспериментальной лаборатории Аллахабада – здесь, в приближенных к естественным условиях, содержались и наблюдались всякие стремительно отходящие в прошлое животные, в том числе и милые его сердцу овцы. На подобную работу никто не хотел наниматься: слишком грязно и велика опасность заразиться какой‑нибудь животной болезнью, но Джейсону работа была в самый раз. И платили очень неплохо. Прямо скажем, щедро платили.
Потом Джейсон подался в Тибет: там еще остались яки, всего голов сто пятьдесят, а кроме того, и это самое важное, на высокогорном плато обнаружилась маленькая община – «Ковчег» – таких же, как он, реликтов, которым простая трава была милее и понятней, чем весь прогресс с его далекими звездами, вместе взятыми. Хорошая компания обитала в двухэтажном широком и длинном доме, из западных окон которого круглосуточно были видны сияющие небоскребы Лхасы. Поэтому новые почвенники по вечерам собирались с восточной стороны общежития – там, хвала богам, еще царила пропасть, на дне которой, правда, уже копошилась огромная стройка. Пропасть была глубокая, и огней прожекторов пока не было видно, но любители яков не чувствовали себя в безопасности: они понимали, что их зыбкий оазис – явление временное и, когда из глубины к небу потянутся этажи «Тибет‑скайсити», а как раз на месте двухэтажного дома в сторону Лхасы пройдет очередной хайвэй, идиллии настанет конец и придется что‑то решать. Жизнь – дерьмо. Как ни крути.
Цивилизация сама роет себе высокотехнологичную могилу.
Надо куда‑то мотать, постановили общинники однажды вечером. «Куда? – мрачно спросил Тэнк Соммерс, размеренно болтая виски в стакане. – Куда мотать, когда на прошлой неделе закрыли последние пять гектаров заповедника в Австралии? Кенгуру тоже думали мотать, а теперь живут в лаборатории. На них навесили провода и хотят заставить жить вечно. Мы и здесь‑то так долго задержались только потому, что высокогорье, а то плакали бы и эти яки кровавыми слезами и срали бы в пробирочку». – «Я вот тут читал… – пробурчал Дэйли Гуан, он вообще всегда бурчал и плевался во все стороны, жевал эрзац‑табак и плевался, а теперь, наверное, кранты ему, Гуану‑то, или будут кранты, если успел в спасательную шлюпку и шмякнулся в пустыню, – я вот тут прочитал, что колонистов набирают на какой‑то, мать его этак, Клондайк…» Сказал и замолчал надолго. Голову задрал и вверх смотрит. А что там, вверху‑то? Раньше хоть звезды были видны, Чесотка еще помнит, как это – звезды на небе, а теперь… Не на что смотреть теперь вверху. Дерьмо там, только купол белесый и ни хрена больше. «Так что Клондайк‑то? – напомнил Джейсон, отхлебнув из своего стакана. – Ты, Дэйл, говори толком». – «А я и говорю, Джес… – забурчал Гуан. – Этот Клондайк, мать его разэтак, сущая наша старуха Земля. Только там нету никого. Всей этой срани». – «Нормально, – кивнул Тэнк, – то, что надо. А пока они и там все загадят, мы все в ящик сыграем. И плевать». – «Хорошие подъемные дают», – забил дополнительный гвоздь Дэйли Гуан. И длинно, витиевато сплюнул.
«Ковчег» засуетился: неделю община изучала затребованные с правительственного сервера документы для эмигрантов на Клондайк; условия были обсосаны со всех сторон – Чесотка не назвал бы их роскошными, но что в этой говенной жизни дается даром? А тут: действительно неплохая подъемная сумма, бесплатный перелет для колонистов и для их груза и льготный кредит на двадцать пять лет. Правда, без права покидать Клондайк в течение этого времени и с непременным обязательством произвести на свет как минимум двоих отпрысков. Для чего каждый колонист должен был располагать «соответствующей особью женского пола, находящейся в репродуктивном возрасте». Так говорилось в контракте.
Тогда Чесотка и подумал о Мэгги.
Все эти годы он помнил о племяннице – смешной девочке с упрямым взглядом, – а как же! У Джейсона было слишком мало родственников, чтобы совсем вычеркнуть их из жизни, пусть они, эти родственники, и вовсе не любили овец. Младшему брату он даже иногда звонил: скупо поздравлял с очередными победами, выслушивал очередные разглагольствования о никчемности собственной жизни и ни словом не возражал; зато непременно справлялся о Мэгги – у Ричарда такие вопросы вызывали откровенное раздражение, но Чесотке на то было чихать, потому как спрашивал он вовсе не из желания досадить звездному родственничку, а из действительного любопытства. Узнав, что Мэгги отказалась выйти в космос, Джейсон внутренне порадовался, но виду не показал; а когда девочка сделала ноги из интерната, выпил за нее полбутылки хорошего виски. Ричард негодовал: вот какое поколение мы вырастили – ты слышал, они уже в суд на нас подают, говорят, что мы – мы! – посягаем на их суверенные, так их, права! А Чесотка тихонько улыбался: быть может, все не так уж и плохо в мироздании и его ублюдочных законах, когда появляются дети, желающие быть ближе к Земле? Короче, Джейсон всегда был в курсе новой жизни Мэгги – настолько, насколько это возможно, если не собираешься основательно совать нос в чужие дела, – и чаще всего одобрял ее поведение.
Когда Ричард и Симба так по‑дурацки сыграли в ящик, Джейсон как раз подписал контракт и вместе с остальными обитателями «Ковчега» – ни один не пожелал остаться – готовился к путешествию: договорился о племенных, породистых овцах и внес за них залог из подъемных. Оставалось лишь одно препятствие: заполнить вакантное место «женской особи в репродуктивном возрасте», без которой вылет на Клондайк конкретного Джейсона Чесотки становился, прямо скажем, невозможным. «Почему бы и нет? – подумал Чесотка. – Девка молодая, нарожает мне кучу детей, только вот как ее уломать…» Близкое родство ввиду желанной цели Чесотку совершенно не смущало – он пока не собирался говорить Мэгги, в каком качестве берет ее с собой; а там – там куда ей будет деваться? Как‑нибудь сладится. А вот уговорить… Проблема.
Но она разрешилась сама собой: Мэгги загремела в полицию с хай‑крэком. Джейсон узнал об этом, пытаясь разыскать племянницу через справочную службу Шанхакина, громадного мегаполиса, протянувшегося от границ Внутренней Монголии и до района, где некогда плескались мутные воды знаменитого озера Сиху, осушенного полвека назад за полной ненадобностью. Вот он, случай! Так подумал Чесотка и устремился в Шанхакин, а дальше все пошло как по маслу.
Только вот чертов метеоритный дождь спутал все до одной карты – так хорошо ложившиеся карты новой жизни, о которой Джейсон столь долго мечтал и которая, казалось, была уже на расстоянии хорошо вытянутой руки. Труда он с детства не боялся, а обстоятельства привык принимать как есть и отстранялся от тех, с которыми не мог справиться. Но с этим… Что делать человеку, потерявшему буквально все, кроме никчемной, в сущности, племянницы и контракта в заднем кармане джинсов, которым теперь можно лишь подтереться, – человеку, который торчит без единого глотка воды в середине самой большой пустыни, что видел в жизни, да к тому же на неизвестной ему планете? Только радоваться, что здесь пригодная для дыхания атмосфера, но, если подумать, это, наверное, еще даже и хуже. Лучше было бы гикнуться прямо в космосе – сразу и навсегда, чем медленно издыхать от жажды.
И когда перед Чесоткой появился этот краснобородый мужик с лазерным ножиком, он, пожалуй что, обрадовался. Вот сейчас его одним взмахом развалят на две красивые половины, и все это дерьмо кончится, потому что после такого сокрушительного – во всех смыслах – удара Джейсону уже никак не оправиться. Никак.
Поэтому Чесотка и не спешил стрелять.
Но тут как чертик из табакерки выскочил кривоногий чин – замахал на краснобородого руками и сказал…
Что же он сказал, собака желтомордая?
Так – в высшей степени неполиткорректно – подумал Чесотка и лишился сознания. И горячий песок принял его.

4

Где‑то неподалеку сладостно журчала вода, и Джейсон решил погодить умирать. Глупо отдавать концы, не напившись как следует. И Чесотка попробовал приоткрыть глаза.
– …Это хунхуцзы, нуда, хунхуцзы, – уютно вторя воде, журчал неподалеку незнакомый, но, кажется, совершенно неопасный мужской голос. – Голо‑страж великого императора. Ну да. Они тут повсюду, повсюду.
– А кто эти… хунху… – Это уже Мэгги, голос вполне бодрый.
– Хун‑ху‑цзы, – раздельно, по слогам, певуче выговорил мужчина. – Ну да, ну да. Хунхуцзы. Краснобородый муж. Страж императора.
– А что же он скрасился? Ну – исчез? Растворился?
– Его же нету. Мо гуй. Шик – и пропал. Голограмма. Ну да.
Перед глазами Чесотки расстилался потолок. Старый, в давнишних потеках потолок. Джейсон скосил глаза – неподалеку на широком матрасе сидели Мэгги и тот самый китаец, а немного подальше, в глубине неясного пока темного помещения упоительно журчала вода.
– Черт… – проскрипел Джейсон, поднялся на локте, перевалился на живот и как мог быстро пополз на звук.
– Анкл Джей! – обрадовалась Мэгги. – Хаоцзильно! Сэн Лун сразу пробил, что вы вот‑вот провэйкапитесь!
– Хаоцзильно? – задумчиво пробормотал китаец. – А… Хаоцзи ла! Ну да, ну да…
Не обращая на них внимания, Чесотка, извиваясь, как припадочная ящерица, утерявшая к тому же хвост, полз и полз к источнику и вскоре достиг цели: в углу пещеры – а теперь Джейсон видел, что находятся они явно под землей, да и многие камни и камешки, некоторые весьма острые, встретившиеся на пути, были тому порукой, – в естественную монолитную чашу из косого обрубка трубы струилась непрерывно столь желанная вода.
Чесотка опустил в чашу руки, потом голову – вода была приятно холодной, пожалуй, невероятно приятной, чертовски приятной, восхитительной. Самой восхитительной из того, что встретилось Джейсону за последние сутки.
– Много не пейте, мистер, – услышал он голос китайца. – Нельзя сразу много.
«А то я не знаю», – ответил бы Чесотка, если бы у него было время размениваться на мелочи. Он осторожно, крохотными глотками пил. Не пил – впитывал. Еще чуть‑чуть – и все. Пока все.
– А много их еще… ну этих, хунху?.. – продолжала тем временем Мэгги.
– Есть, есть, – охотно отвечал китаец. – Но не так много. Исчезают. Батарейка садится. Ну да.
– Где мы вообще? – спросил, усевшись рядом с источником, Чесотка. Отер ладонью с губ драгоценные капли и привычно поскреб нос. – Куда нас занесло?
– Это Пэнлай. Планета, – так же охотно сообщил китаец. – Владения великого императора Синь‑цзуна.
– А он – сэн Лун, – кивнула на китайца Мэгги. Девушка вполне оправилась и даже улыбалась. Эх, молодость! Дальше‑то что?
– Я – Лун, – глубоко кивнул, практически сидя поклонился китаец. – Ну да. Но не Сэн. Лун Вэнь‑чжэн. Такое имя.
– А, бросьте, – махнул рукой Чесотка. – С этой пацанвой запросто свихнешься, пока жаргон их сраный разберешь. Объясняю, – продолжил Джейсон, видя на морщинистом лице Луна недоумение. – Сэн – это такое умное сокращение от сэнсэя.
– Сэнсэй, ну да, ну да, – мелко, с пониманием закивал китаец. – Сяньшэн по‑нашему. Учитель. Наставник. Старший. Еще: хаоцзильно.
– Ха! – Чесотка почувствовал, что на глазах оживает. – Послушали бы вы, как они ругаются!.. Это вы нас сюда затащили?
– Так, – снова склонил голову китаец. – Вы были… Очень плохо. Очень. Почти мертвые.
– Спасибо, дружище, – машинально поблагодарил Джейсон, хотя вовсе не был уверен, что нынешнее их с
Мэгги положение заслуживает благодарности: ведь они в дикой заднице, наверху песок, и еще неизвестно, есть ли на Пэнлае что‑нибудь, способное покинуть орбиту планеты. – Мы у вас в долгу.
– Нет‑нет, – протестующее выставил вперед ладошки китаец. – Никакого долга. Ну да. Я сделал правильно.
– Еще бы! – рассмеялась Мэгги: маячившие в воображении Джейсона мрачные перспективы застрять черт знает где и, возможно, навсегда перед ней, похоже, пока не открывались. – Вы нам конкретно похэлпали, сэн! Мы не дотянули бы до ночи…
– Нету ночи, нету, – замотал головой Лун. – Никогда.
– То есть? – удивился Чесотка. Он привык, что ночь обычно бывает. – Почему это? С какой стати?
– Три солнца, – разъяснил спаситель. – Всегда светло. Так.
– Цзибафак… – возмущенно изрекла явно недовольная таким оборотом событий Мэгги и тем повергла китайца в очередной лингвистический ступор.
– Хреново… – протянул Джейсон и повернулся, чтобы еще немного хлебнуть вкусной воды. Три солнца – это до фига, конечно. Явный перебор. – А как до космодрома добраться? До ближайшего? – У Чесотки была очень хорошая страховка, и в случае наличия на планете нормальных средств связи любитель овец еще мог поправить пошатнувшиеся дела. То есть элемент надежды затеплился.
– Тоже нету, – тут же развеял иллюзии Лун.
– А как же вы тут?.. – округлила голубые глаза Мэгги. И запнулась.
– А вот так, – ответил за китайца Джейсон и мрачно оглядел темную пещеру. – Мы по ноздри в дерьме, милая. Так, господин Лун?
– Нет‑нет, – возразил китаец. – Рядом нету. А вообще есть. Корабли. Летают. Ну да.
– Нам очень надо, – поспешно сказал Чесотка. – Мы потерпели аварию. Хочется к людям.
– Нас же должны искать… – протянула Мэгги и уставилась на Джейсона. – Нас спасут!
Тот лишь хмыкнул. Искать – держи карман шире. Кому нужен какой‑то грузовик, старый к тому же, загруженный разными двуногими атавизмами, трясущимися над крупным рогатым скотом? Нет, потеряв связь, они, конечно, пришлют кого‑нибудь. Наверное. Скорее – не кого, а чего. Что. Прилетит автоматический зонд, зафиксирует в вакууме небольшое скопление окаменевших рогов и копыт и отправит рапорт: так, мол, и так, грузовик «Моисей‑17» безвозвратно накрылся. Потом планетку быстро осмотрит – ничего нет, сплошной песок, штрих‑коды не отзываются – ага, на таком‑то расстоянии! – стало быть, никто не уцелел. Еще и снимки пошлет, сволочь бездушная. Безнадега.
– К востоку есть поместье гуна Чэня, – задумчиво сказал Лун. Похоже, чин тоже проникся проблемами спасенных. – Большой гун. Милостивый. Поможет.
– Далеко? – прикидывая, сколько еще выдюжит на своих двоих под целыми тремя солнцами, спросил Джейсон.
– Восемь ли, – кивнул чин. – Четыре километра. Ну да.
– Дойдем, – решил Чесотка, посовещавшись с носом.
– Зонтик дам, – добавил Лун. – Большой. От солнца.
Некоторое время все молчали: Мэгги, пораженная обстоятельствами, пыталась осмыслить происходящее; Джейсон молчал, прикидывая, куда бы налить побольше воды про запас, и для начала как следует намочил огромный клетчатый платок и повязал себе на шею; а о чем молчал китаец Лун – поди догадайся.
– Ладно… – Джейсон поднялся и попробовал ходить: получалось. Ощупал пистолет: на месте. Поднял с каменного пола жилет, встряхнул, достал обрубок сигары (Чесотка всегда резал сигары пополам, так их выходило ровно в два раза больше) и вставил в рот. Сигара была самая настоящая, из Санта‑Гаваны. На табаке и виски Джейсон никогда не экономил. – Мы тут у вас поторчим еще немного, если можно, а потом двинем к этому гуну.
– Ну да, ну да, – усиленно закивал чин. – Надо отдыхать. И закусить. Сейчас! – Лун резво вскочил и исчез в темноте.
– Мы влипли, да? – тревожно спросила Мэгги, когда Чесотка опустился рядом с ней на матрац. – В ноль задвинулись?
– Пока еще нет, – успокоил ее Джейсон. Он бы много чего мог сказать племяннице. Например, что она должна радостно скакать на одной ножке, потому как их не расхреначило вместе с остальными, а потом им свезло приземлиться, а не болтаться между звездами, печально глядя на показания счетчика оставшегося кислорода. Или что Мэгги следовало бы облобызать китайца Луна в обе щеки, потому что он вполне бы мог равнодушно пройти мимо, а не затаскивать их бессознательные тела на собственном старческом горбу в эту во всех отношениях приятную пещеру. Но Чесотка ничего не сказал, а лишь чиркнул зажигалкой и раскурил сигару.
– И что теперь?..
– Посмотрим. Не понимаю, как на этом Пэнлае можно…
Джейсон словно споткнулся.
Вот это слово. Как на этом Пэнлае можно… Ну как же его? Да что за черт! На языке вертится, а не дается. Ерунда какая‑то. «Как на этом Пэнлае можно…» – напряженно попробовал Чесотка еще раз про себя, но вновь не преуспел. Нужное слово как будто испарилось из его нехитрого лексикона. Будто его оттуда стерли.
Не иначе как последствия теплового удара.
Откуда‑то вынырнул чин, прижимая к груди целую кучу неясных в сумраке предметов, но, когда Лун выставил их на пол, принесенное само собой сложилось в невысокую спиртовку, при виде которой у Мэгги отвисла челюсть: еще бы, где теперь такую древность увидишь, да она и не поняла сразу, что это за штука такая, – широкую кастрюльку, три большие фарфоровые пиалы и несколько бумажных свертков. Добродушно улыбаясь, чин установил кастрюльку на спиртовку, вывалил в нее содержимое одного из пакетов, сбегал к источнику за водой и плеснул в кастрюльку, ловко запалил и отрегулировал огонь, добыл из недр халата металлическую ложку на очень длинной ручке и полностью отдался приготовлению пищи.
По пещере поплыли слюноточивые запахи.
Джейсон понял, что хочет есть.
– Отдыхайте, отдыхайте, – предложил, непрерывно подсыпая в кастрюльку из других пакетов, Лун и жестом обозначил, как именно он предлагает отдыхать: лечь на матрас и расслабиться. – Скоро будет еда.
Чесотка как‑то сам по себе прилег.
Откуда в пещере берется свет? Странно: вроде бы никаких очевидных дырок в потолке не наблюдается. Ламп тоже не видно. Однако же – слабое, непонятного происхождения сияние исходило… от стен, что ли? Или прямо из воздуха?..
И тут Лун Вэнь‑чжэн повернулся к нему и сказал…

5

Впервые зулу Мэгги Мэй попробовала в интернате. В интере.
Интер, кстати, совсем неплохой был. Небольшой, уютный – в отдельном просторном блоке с собственным искусственным садом и даже с бассейном под псевдоюжным голо‑небом, на сто тридцать первом уровне пятого магистрального массива Пан‑Европы, как раз над давно ушедшими под квазибетонные своды водами древнего пролива Ла‑Манш. Неплохой и потому недешевый. До этого Мэгги кантовалась гораздо ниже, на сорок пятом уровне, безо всякого бассейна и в комнате на четверых, а когда звездная чета Мэев принялась лихо рубить настоящие деньги, девочку перевели на сто тридцать первый. На самом верху этого гребаного пятого массива, на двухсотом уровне, было, правда, еще круче, еще шикарнее, но там обитали уж и вовсе избранные подростки, даймонд кидс, родственники которых могли каждый год выкидывать на их содержание стоимость малой яхты, с гиперприводом, но без особых прибамбасов – кучу денег, короче. В золотом блоке два раза в неделю кормили настоящей пищей, не искусственной, а очень даже естественной, то есть той, которая совсем недавно еще бегала, мычала или, там, крякала, курлыкала, кудахтала и испражнялась таким же настоящим, вонючим и осязаемым, дерьмом. Но Мэгги к кускам мяса с кровью была удивительно равнодушна, ей, в общем‑то, было по фигу, что конкретно есть, лишь бы вкусно, особенно мороженое с наполнителем из ягод гуа с Марса, такого она могла сожрать пять порций кряду; и когда ее переселили к детям богатых, Мэгги с неделю даже комплексовала и плакала в подушку – ведь внизу остались все подруги, куклы‑матрешки, да и к земле, к Земле там было несравнимо ближе, чем на этой верхотуре. И хотя что на пятом уровне массива, что на тридцатом, что на сто тридцатом – хрен узнаешь, сколько сотен метров отделяет тебя от истощенного, напичканного уплотнителями мертвого грунта, Мэгги каждую минуту ощущала, что вознеслась над планетой еще выше и стала ближе к невидимым из‑за силового щита звездам. Нечто врожденное, наверное, на уровне инстинктов или природного умения видеть в темноте лучше, чем другие.
Так что Мэгги росту благосостояния родителей не обрадовалась – по большому, так сказать, счету. В частности, же, у нового положения были свои преимущества: например, совершенно отдельный личный бокс с пищевым синтезатором, свой кибер‑куб для входа в сеть – предполагалось, что питомцы интерната будут использовать его исключительно в учебных целях, обращаясь, так сказать, к богатейшим хранилищам данных планеты, – ага, как же! нашли даунов! – а также гораздо более удобная кровать с аж пятнадцатью режимами релаксации. Страшно даже подумать, какие кровати у этих, которые сверху, у золотых деток. Не кровати – а сплошные чипы и мемо‑кристаллы, наверное. Мэгги однажды попыталась просочиться наверх, посмотреть, что и как, но была довольно быстро изловлена служебным дроидом; вниз, однако, пускали.
Прочие обитательницы уровня отнеслись к появлению новенькой подчеркнуто равнодушно, а некоторые – даже презрительно. Еще бы: они‑то все были из семей, где богатство исправно циркулировало и приносило регулярные плоды из поколения в поколение, а тут – на тебе, какая‑то пигалица с медным ноуз‑рингом в ноздре, вчера еще вообще никто, а сегодня тоже лезет. Мэгги, однако, и думать не думала лезть куда‑то, просто так сложились обстоятельства – против ее воли, но объяснять новым однокашникам что‑либо совершенно не собиралась; и вскоре наследница Мэев осталась совершенно одна, среди рафинированно‑утрированной холодной вежливости и в полной изоляции. Жизнь Мэгги осложняло еще и то несомненно важное обстоятельство, что многие из обитателей сто тридцать первого уровня уже перешагнули заветный рубеж совершеннолетия и прошли через долгожданную процедуру коррекции штрих‑кодов, и местная заводила – тонкая и высокая как жердь девочка, вся с ног до головы в голо‑тату да к тому же с мультицветным ирокезом на голове, по имени – ну конечно! – Сюзи, по сто раз на дню безо всякого повода козыряла платиновой кредиткой, а все прочие старательно вторили ее ужимкам, так что подчас и плюнуть было некуда – непременно в кредитку угодишь. Особо умные высверлили в углу кредиток дырочку и носили их на шее – и не иначе как на цепочке из сириусянского мимо‑жемчуга. На жемчуг и кредитки Мэгги было плевать, а вот откорректированные штрих‑коды корежили сильно. Взрослые!
Так Мэгги и загнила бы в этой атмосфере – и она уже вполне успешно начала загнивать, то есть в свободное от занятий время валялась на кровати, тупо пялясь в потолок и даже не включая кибер‑куб на предмет подсоединиться к игровому серверу, – если бы однажды не встретила ушастого пацана по имени Зах. Так он представился: Зах, или Зак – с артикуляцией у ушастого было неважно – слова иногда вылетали из него слишком быстро и оттого налипали друг на друга. Мэгги как раз тусовалась у так называемой вакуумной – хотела с тоски покувыркаться с часик в невесомости, да там, как назло, резвилась Сюзи (и ее прихлебалы), как вдруг увидела на широком стекле, за которым ввиду вечера царил белесый сумрак, длинный лопоухий силуэт, повернулась – а за спиной стоит он, этот самый Зах, во всей красе: тощий, нескладный, руки в карманах широких черных и длинных, ниже колена, шорт с кучей шнурков и ремешков, на пронзительно зеленой майке надпись «Пигуфака», рожа круглая, довольная, зубы через один, уши как локаторы, нос ма‑а‑асенький, курносый – просто подарок какой‑то. «Хай! – дружелюбно заявил подарок. – Трешься? Я Зах(к), нейбор ваш». – «Хай, – отвечала Мэгги. – Так, шпацирю». Зах шагнул к вакуумной, глянул в стекло и хитро мигнул. «Не, трешься. Ждешь, как те сифы сбэкают». Мэгги ему ничего не ответила, отвернулась – еще тоскливее стало из‑за проницательности ушастого хмыря. «Поизай, – внезапно с искренним сочувствием в голосе хлопнул ее по плечу Зах. – Дубанем зулы? У меня хаоцзильная». Зулы Мэгги еще ни разу дубануть не выпадало, и она с интересом покосилась на Заха.
Через некоторое время они уже сидели в самом темном и укромном уголке местного псевдосада и увлеченно дубили зулу – один косяк на двоих. Зах оказался удивительно компанейским и простым в общении парнем, а может, тому способствовала впервые попробованная зула – да, скорее всего, именно она, – но уже после третьей затяжки Мэгги начала идиотически‑радостно прихихикивать, жизнь сделалась легкой и удивительно приятной, а ушастый Зах показался давно знакомым, надежным приятелем. Более опытный в обращении с зулой Зах старательно зажимал Мэгги рот холодной ладонью, когда та начинала ржать в полный голос, и так они безмятежно колбасились среди цветущих полей иллюзорной, брызжущей жизнью Земли почти до полуночи – до тех пор, пока благословенная зула не иссякла и не зашуршали своими прибамбасами механические уборщики.
С тех пор Зах взял привычку наведываться в блок к Мэгги – ему уже сделали коррекцию, и, как совершеннолетний гражданин, он совершенно спокойно покидал соседний, на том же уровне, интернат для мальчиков. Мэгги – Зах звал ее Мэг – обрела в нем верного и всегда жизнерадостного друга, а Зах, неосознанно лелея свое юное либидо, испытывал искреннее удовольствие от расположения столь красивой девочки – да, Мэгги всегда отличалась правильностью черт и форм, – которой незаметно стал совершенно необходим.
В сущности, сам Зах был еще более одинок. Однажды он спросил Мэгги: «А твои челы – кто?» – и Мэгги отчего‑то решительно брякнула: «Давно кончились», – хотя в то время Ричард с Симбой были еще очень даже живы. Зах же оказался натуральным сиротой, причем сиротой со стажем: все его родственники канули в катастрофе при втором сдвиге континентального шлейфа Новой Антарктиды, и мальчишку держали в престижном интернате за счет их совокупной пенсии. Но скоро эта лафа должна была кончиться. После пятнадцати Заху предстояло самому устраиваться в жизни – а на колледж пенсии ну никак не хватало, – так что ушастому любителю дубануть зулы светило болтаться в свободном полете, как контейнеру с радиоактивными отходами: отсюда выбросили и никуда не принимают. Пацан старался не думать о светлом будущем, он вообще жил сегодняшним днем, этот ушастый Зах. Оттого‑то маек с надписью «Пигуфака» у него был целый ворох – всех цветов и фасонов, – и парочку Зах преподнес Мэгги, а она в ответ подарила ему один из трех своих ноуз‑рингов, с голограммой в виде преследующего собственный хвост пятицветного дракончика.
Мэгги считала, что Зах помог ей выжить, и потому, когда он однажды предложил свинтить из интерната – «тайм вставать на ран, цзибафак, ты как, ин или аут?» – девочка согласилась не раздумывая.

6

Поместье Чэня выросло перед ними как из‑под земли.
Еще вот, казалось, шагов сто назад ничего не было – и вдруг из знойного марева, наполненного хилыми песчаными вихрями, явились глазам толстая приземистая стена, и в стене – ворота, красные ворота, окованные металлическими пластинами, и с громадными бронзовеющими в косых лучах очередного уходящего солнца кольцами.
Это каким же здоровым надо быть, чтобы такое колечко приподнять да в ворота ударить?
Так подумал удивленный Чесотка, остановился и поскреб нос.
– Что? – спросила наскочившая на него Мэгги: по случаю поднявшегося ветра она укутала лицо платком почти до самых бровей, а выше начиналась старая соломенная шляпа, которой ее одарил щедрый китаец Лун, так что девушка двигалась практически на ощупь. А Чесотке песок не препятствовал: его вела вперед надежда – новые овцы. Неужели?
– Да вот, – указал свободной от зонта рукой Джейсон, наблюдая ворота. – Пришли, кажется.
– Задвиг! – облегченно прокомментировала племянница, плюхнулась на песок и сделала пару глотков из бурдюка. – Реально пришли?
Джейсон поглядел на нее. Забавно: в лучах заходящего и встающего солнц Мэгги отбрасывала целых две тени, одну длинную и вторую покороче. Нет, правильно он сделал, что не попил родственной крови.
– Я в этой пустыне в первый раз, – сообщил Чесотка. – Но если Лун не ошибся…
В воротах между тем отворилась невысокая, как раз в человеческий рост, калиточка, и некая фигура призывно махнула рукой: давайте, мол, сюда, чего расселись!
– Нам бы к гуну Чэню, – объявил Джейсон, когда они добрели до ворот. С ног до головы закутанный в белое страж калитки молча смотрел на них сквозь узкую щель. – Лун… Лун Вэнь‑чжэн сказал, что господин Чэнь, возможно, будет так любезен…
– Лун Вэнь‑чжэн? – прокаркал страж. – Проходите! – И отступил назад.
Войдя внутрь, Чесотка и Мэгги оказались в своеобразном предбаннике‑междустенье: сзади высилась одна стена, а впереди – другая, и еще одни ворота, но если первая стена была потрескавшаяся, повидавшая виды, то следующая радовала глаз яркими красками росписи: вправо и влево тянулась по ней широкая полоса тесно переплетшихся меж собой драконов, и сверху над драконами блестела яично‑желтая черепица. И у этой стены песчаные вихри словно ножом отрубало.
Поле, понял Джейсон.
Это правильно.
Полезно иметь защитное поле в такой дыре, как эта. Лишь окончательно свихнувшийся от хай‑крэка полный идиот или пережаривший голо‑симуляторами остатки мозгов кибер‑скипер из‑под Большого Бомбея торчал бы посреди пустыни, не накрывшись силовым колпаком. Вот ведь уроды – эти, из транспортной компании, в их вонючих спасательных челноках место для маленького генератора нашлось бы точно. Сэкономили, гады.
Страж выпростал из‑под балахона руку с маленьким пультом, ткнул им в поле: образовался видимый глазу проем, и в него тут же с удовольствием хлынул песок, а потом махнул рукой: быстрее!
Чесотка ухватил Мэгги за локоть и шагнул в проем, страж мгновенно оказался рядом. Дырка в поле затянулась.
– Уф‑ф‑ф‑ф… – выдохнул Джейсон. Под силовым колпаком было тихо, прохладно, легко пахло корицей и в то же время чем‑то механистическим, неживым, будто совсем неподалеку функционировали неслабые машины. Если это и было так, то машины работали совершенно беззвучно – до ушей Чесотки доносилось лишь близкое журчание воды да нечто похожее на… ну да, совершенно определенно: на щебетание птиц!
Мэгги тоже услышала и недоуменно на анкла покосилась: с живыми птицами ей, само собой, сталкиваться не приходилось. Джейсон пожал плечами и взглянул на стража.
Тот распахнул очередную калитку в очередных воротах и жестом пригласил гостей следовать за собой. Похоже, парень в белом не любил трепать языком еще больше самого Чесотки, которого никто бы никогда болтуном не назвал.
– Тут что, в лайфе одни чины?.. – спросила неведомо у кого Мэгги.
– Пошли, – велел Джейсон и двинулся в темноту калиткиного проема.
Они миновали длинный, метров, наверное, в десять, с полукруглым сводом тоннель, в конце которого хорошо просматривалась длинная, обсаженная с двух сторон деревьями каменная широкая дорожка, ведущая к красному дому с резными дверьми, и только в конце пути Чесотка сообразил, что это, собственно, все и были ворота. То есть стена, опоясывавшая поместье, соответственно имела десять, или около того, метров в толщину. В тоннеле было даже холодно: толстые глыбы камня да защитное поле делали свое дело.
– Цзибафак… – восхищенно присвистнула Мэгти, когда они выбрались на свет.
Журчание воды стало ближе.
Джейсон полностью разделял ее восторг, однако же ругаться не стал, хотя Тэнк Соммерс, наверняка уже покойный, на его месте нашел бы что сказать. Потому что вокруг расстилался зеленый сад – куча разлапистых деревьев, в листьях которых виднелись спелые плоды, а справа – справа с невысокой искусственной горки низвергался карликовый водопадик, и вода, попетляв причудливо между крупными камнями, вливалась в небольшое озеро почти круглой формы, а над озером круто выгнулся игрушечный мостик с ажурными перилами. На мостике, спиной к пришедшим, стоял, заложив руки за спину, некий человек в пурпурном халате с широким поясом и созерцал двух неизвестной Чесотке породы пичуг, которые увлеченно обсуждали свои птичьи дела на нависшей над озерцом ветке. Человек был невысок, на его широкие плечи ниспадали длинные, перехваченные золотистой лентой седые волосы, прислоненная к перильцам, ждала тросточка со странно изогнутой рукоятью.
Страж весьма почтительно кашлянул, и стоявший на мосту обернулся.
Птички, будто поняв, что на них больше не любуются, снялись с ветки и улетели прочь.
– Приветствую вас! Я – Чэнь Чжун‑чжэн. – Человек взялся за трость и степенно, слегка прихрамывая, стал спускаться с моста. – Старый Лун всегда посылал ко мне хороших людей. – Остановился перед Джейсоном. – Вы ведь хорошие люди?
– Ну… – Чесотка замялся: никто никогда не задавал ему подобного вопроса, и Джейсон внезапно понял, что не знает, как отвечать этому пожилому китайцу с длинным благородным лицом, которое совершенно не портили весьма редкие и тоже седые усы и борода. Китаец между тем терпеливо ждал и в свою очередь внимательно Чесотку разглядывал. – Мы… Мы скорее хорошие.
– Верняк! – поддержала его Мэгги. – Мы гиперкульные челы, у которых случился небольшой трабл. Наш, пигуфака, шип накрылся, – пояснила племянница и мило улыбнулась Чэню, демонстрируя старательно вычерненные верхние резцы.
Насчет гиперкульности Чесотка не был так уж уверен, потому как все еще продолжал обдумывать проблему своей хорошести. Одно он знал совершенно точно: сад, в котором обитал старикан с палкой, все эти фрукты и птички, а также водопад с озером его несказанно обрадовали. И не только потому, что оазис сей располагался посреди самой большой пустыни, которую ему только доводилось видеть, но и оттого, что это была та самая живая природа, к ненавязчивому единению с которой Джейсон всегда по мере сил стремился.
– Да, – сказал он более уверенно. – Мы, пожалуй, хорошие.
Чэнь удовлетворенно прикрыл веки.
– Молодость спешит, – погрозил он, улыбаясь, пальцем Мэгти, – опыт не столь категоричен, – кивнул он Чесотке. – Лю, вели накрыть в саду. Я приму гостей близ утуна.
Утун оказался довольно высоким деревом с толстенным стволом; рядом с ним притулилась небольшая открытая беседочка – маленькая, не больше чем на четверых. Беседочка, ясное дело, была насквозь китайская, то есть под затейливой крышей с загнутыми углами, и крыша эта опиралась на четыре расписных столба.
Когда неторопливо вышагивавший впереди гун и Джейсон с Мэгги, поплутав по тропкам меж кустов и деревьев, добрались до беседки, там уже стоял небольшой низкий столик, на котором высилась пара фарфоровых бутылочек, а также были расставлены всякие палочки‑тарелочки.
– Прошу, – взмахнул широким рукавом Чэнь. Чесотка опустился на полированный пол и с удивлением понял, что и пол, и беседка – все это сделано из дерева.
– Натуральное? – на всякий случай спросил он у хозяина, хотя ответ и так был очевиден: натуральное. Даже по дилетантской оценке Джейсона беседка стоила астрономических денег. Состоятельность Чэня выросла в глазах Чесотки до совершенно невообразимых высот: еще бы, натуральное дерево, громадный колпак силового поля над внушительным поместьем, десятиметровая стена вокруг… У Чэня кредитка должна быть толщиной с кирпич. Или даже с два кирпича.
– Конечно, – подтвердил гун и наполнил три микроскопические фарфоровые стопки. – Однако позвольте узнать ваши имена.
Чесотка позволил, покосившись при этом на Мэгги весьма выразительно: молчи, лучше молчи! Речевые обороты племянницы иногда ставили его в тупик: вот и сейчас вдруг девчонка брякнет что‑нибудь, из‑за чего этот самый гун Чэнь откажется предоставить им возможность связаться со страховой компанией!
– Печально, весьма печально, – с сожалением пожевал губами Чэнь, узнав про бесславный конец «Моисея‑17», и налил по второй стопке. В фарфоровых бутылочках содержалась крепкая рисовая водка, которую Чесотка однажды пробовал в Тибете – ничуть не хуже виски; это тоже была весьма дорогая игрушка. – И какие у вас и вашей племянницы теперь планы?
– Мы хотели просить вас об одолжении, – покачивая в пальцах стопку, начал Чесотка. Сидеть на полу со скрещенными ногами было неудобно. – Помочь связаться с местными властями. Или с моей страховой компанией.
– На Пэнлае трудно со связью, – задумчиво глядя на ветку утуна, сказал Чэнь. – Это все из‑за наших трех солнц. Очень сильные возмущения. Связь уверенно работает около полутора часов в сутки. И то плохо.
– А космопорт тут присутствует? – вклинилась порозовевшая от водки Мэгти и захрустела крабовым чипсом. Тоже, кстати, насквозь натуральным продуктом.
– В столице, славном городе Пучэне, твердыне императора Синь‑цзуна, – торжественно отвечал гун. – Но там ныне реконструкция, – тут же обычным голосом уточнил он. – Так что я предложу вам связаться со страховой компанией из моего скромного дома.
– И когда?..
– Я понимаю ваше нетерпение, однако же это станет возможным только через… – Чэнь откинул рукав и посмотрел на обычные, прозаические часы с коммуникатором. – Через пять с половиной часов, не ранее. Придется подождать.
Они пропустили еще по стопочке, и гун распорядился в пространство принести им поесть что‑нибудь поосновательнее, нежели мелкие закуски, которыми был уставлен столик.
– …Некогда Пэнлай был красивой, зеленой, процветающей планетой, – обстоятельно рассказывал Чэнь, собственноручно бросая почти прозрачные полоски сырого мяса в бешено кипящую в треножнике воду. – Император и народ вместе трудились на благо всеобщего процветания, и караваны торговых судов толпились на орбите, ожидая очереди на погрузку, но потом… – Он печально вздохнул. – Потом случилось ужасное…
– А что произошло? – поинтересовался сытый Чесотка, откинувшись на жесткую, расшитую цветным шелком подушку, которые перед трапезой им доставили молчаливые люди в белом. С подушкой было удобнее. Джейсон и так уже вытянул в угол одну ногу, а теперь и вовсе почти блаженствовал. Не хватало только сигары. Попросить, что ли?
– Потом… – протянул гун, отсутствующим взглядом упершись в какую‑то точку на колонне за спиной Мэгти. – Потом…
– Да, что потом? – сонно поинтересовалась девушка. И тут Чэнь еле заметно вздрогнул, возвращаясь к реальности, косо глянул на нее и сказал…

7

Клондайк оправдал все ожидания Джейсона.
Планета была уже полностью причесана – от семи видов местных хищников, могущих представлять опасность для переселенцев, не осталось и следа, а были: леса, реки, озера, поля с сочной травой до горизонта, и все это – совершенно нетронутое – ни прогрессом, ни еще чьими шаловливыми ручками. Просто живи и радуйся.
Что Чесотка, не откладывая, и стал делать. Жить и радоваться.
По контракту его семье полагался стандартный блочный квазидом, а также несколько контейнеров разнообразной – сельскохозяйственной и не только – техники, и Чесотка начал с того, что выпустил роботов на постройку вокруг нового дома основательного забора. Забор Джейсону нужен был вовсе не для того, чтобы от кого‑то прятаться или кого‑то не пускать в свои владения, а просто для порядка. Сидело в голове у Джейсона, что вокруг дома, который в поле, должен непременно быть забор. И еще Чесотка решил с ближайшим рейсом выписать себе с Земли собаку.
Чесотка в собаках разбирался слабо, потому что мало встречал их в жизни. Может, два или три раза. Овцы, лошади – это да, хотя и овец‑то с лошадьми по нынешним механистическим временам пойди еще найди вот так запросто, а уж плотно пообщаться… Собак еще можно было увидеть – все больше по кибер‑кубу или, если сильно повезет, издалека на руках у счастливых и крайне богатых владельцев, – и то все больше каких‑то мелких, тощих, отвратных с вида. Язык не поворачивался этих тварей собаками назвать. Мутанты склизкие. Вырожденцы, частично разумные плоды генетических экспериментов.
Нет, такой собаки Джейсону не надо было даром. Чесотка подозревал, что она самостоятельно больше десяти шагов сделать не сможет. Зачем вообще такая собака? Или, там, собаки из пробирки – которых сразу затачивают на безусловную преданность конкретному хозяину. Которые без разрешения даже не гавкнут всуе.
У Джейсона должна быть здоровая, волосатая собака. Настоящая, из щенка. Высокая, и чтобы язык на сторону. Собака будет бегать вдоль забора и создавать дополнительный уют. И еще – сторожить овец. Хотя что их сторожить, когда у них у всех в мозгах датчики? Ну и что, пусть все равно сторожит.
Чесотке вдруг так захотелось собаку, что он решил потратить на нее почти любые деньги. Деньги что – деньги приходят и уходят, для того они и вертятся между звездами, а серьезный человек, прочно стоящий на земле да к тому же в окружении отборных овец, заставляет деньги служить себе, по мере необходимости и возможности извлекая их из кредитки, где они регулярно оседают плодами нехитрого, но благодатного сельскохозяйственного труда. Натуральное мясо – всегда в цене…
То есть для полного счастья, как его понимал Джейсон, ему теперь не хватало только этой самой волосатой, рослой собаки. Все остальное практически было.
Даже весьма мучившее его противоречие, связанное с необходимостью использовать племянницу в качестве «особи репродуктивного возраста», внезапно и очень благополучно разрешилось. Во время перелета, в кают‑компании судна, Чесотка обратил внимание на невысокую женщину средних лет, с черными, коротко остриженными волосами. Ни особой красотой, ни чрезмерной статью женщина не отличалась, однако было в ней нечто, магнитом притянувшее взгляд Джейсона: наверное, глаза – да, глаза, темно‑карие, глядящие на мир уверенно и в то же время доброжелательно. Такие глаза, знал Чесотка, выдают натуру цельную, ровную, надежную, не склонную к импульсивным выходкам и спонтанным решениям, – то есть прибамбасы, что Джейсону в женщинах встречать, может, и приходилось, но по отдельности, а вместе никогда. Чесотке попадались разные девушки, а потом и женщины – с каждым годом все меньше, ибо далеко не все разделяли его стремления отгородиться от цивилизации, а уж тем паче удалиться в горы; Джейсон же с возрастом только костенел в тяге к овцам, – но все встреченные существа женского пола были какие‑то… поверхностные, что ли, и ни с одной отношения не складывались дольше полугода, причем не Чесотка выставлял за дверь очередную надоевшую пассию, нет, он был терпелив от природы! – обычно бросали именно его, и последняя дамочка даже устроила погром в его жилище: злилась на непробиваемую невозмутимость хозяина. Хватит, решил Джейсон, собрал самые нужные вещи, то есть сигары и виски, и свалил в Тибет. Женщины, в раздражении думал он, сидя в стратоплане, вообще непонятно зачем нужны в век изощренного синтеха и тотального господства вирт‑объемов, где к услугам не способного заработать на хоть плохонького секс‑синта нуждающегося – немедленное и послушное воплощение всех его самых рискованных желаний, чего никогда от живого, не из пробирки, человека не дождешься. Это какой‑то атавистический мазохизм слишком развившегося человечества – женщины.
А потом случился контракт. Не воспользоваться возможностью Чесотка просто не мог. А как честно выполнить все условия, на которые подписался, тоже не представлял и во время перелета спал дурно.
Пока не столкнулся с Рут.
За обедом, как следует разглядев сидевшую в двух столиках от него женщину, Чесотка, вовсе не склонный верить в чудеса, подивился про себя: ну надо же какая! – и решил в ближайшее время как‑нибудь невзначай познакомиться. В замкнутом пространстве звездолета тому выпадало множество случаев, и уже через день Джейсон и Рут обедали за одним столиком.
Чесотка медленно прощупывал новую знакомую, бросал невзначай посреди беседы важные для него фразы, и Рут – полностью ее звали Рут Мидори Цинатти – ни разу не дала ему повода испытать разочарование: да – овцы, это замечательные, нужные животные, да – трава по пояс, как прекрасна такая трава, нет – мегаполисы вещь ужасная, под ними нет и уже никогда не может быть жизни, нет – синтетическая отбивная никогда не заменит той, что со знанием дела поджарил собственными руками… Речь женщины текла плавно, без напряжения и без малейшей суеты, столь свойственной этим балаболкам с разноцветными волосами и в антигравитуфлях; в какой‑то момент Джейсону даже показалось, что Рут втайне снисходительно улыбается его незамысловатому прощупыванию, давно уже раскусив, что он за человек. Она вела себя просто и в то же время с глубоким достоинством, и Чесотка почувствовал к Рут симпатию, что с ним случалось крайне редко, можно сказать, вообще не случалось, а когда однажды она легко, непринужденно и со знанием дела приложилась к заветной металлической фляжке, а потом на секунду прикрыла глаза, переждала, пока виски струился по пищеводу, Джейсон со смущением понял, что, кажется, влюбился.
Пораженный этим открытием, он неловко вскочил, буркнул какое‑то извинение и поспешно скрылся в своей каюте. До самого вечера отмалчивался; племянница, увидев взволнованное лицо Чесотки, атаковала его лавиной вопросов. В конце концов Мэгги махнула на чудаковатого анкла рукой.
Особую прелесть ситуации придавало то обстоятельство, что Рут не была связана ни с кем узами брака: она была вдовой и младшей сестрой одного из будущих клондайкских фермеров, Эндо Цинатти, следовавшего тем же кораблем в компании жены Лейлы и пятнадцатилетнего сына Свена. И если бы Рут согласилась, то…
За день до высадки на Клондайк Рут дала согласие.
Это вышло как‑то само собой. Обновленный поздней влюбленностью Чесотка робко ходил вокруг да около, не зная, как половчее разведать, что Рут думает по поводу нового замужества; Рут же смотрела на него все понимающими глазами, почти незаметно улыбалась уголками рта и не предпринимала никаких попыток облегчить тяжелую участь Джейсона. Казалось, ей нравятся Чесоткины затруднения, или же она в свою очередь решила выяснить про него нечто для себя очень важное. Недомолвки продолжались два дня, пока Джейсон, осатанев от несвойственной ему нерешительности, не брякнул наконец вечером: «А как бы ты отнеслась… – они давно уже были на «ты», – знаешь, как бы ты отнеслась к тому, чтобы…» – а Рут неожиданно положила палец на губы Чесотки, легко кивнула и сказала тихо: «Да…»
…Джейсон давно мечтал сидеть вот так, запросто, у порога собственного дома, босиком, по колено в высокой и сочной траве, и сжимать и разжимать пальцы ног, чувствуя теплую землю. Над головой были звезды – крупные и яркие, они складывались в незнакомые, но такие прекрасные созвездия. Ничто не мешало Чесотке смотреть на звезды и наслаждаться стаканчиком виски после трудового дня. Легкий ветерок ерошил его жесткие волосы, и медленно дымилась в пальцах половина сигары, когда в дверях появилась племянница Мэгги.
Нетвердым шагом она спустилась по ступеням и присела на другой конец добротной лавки, которую Джейсон позавчера собственноручно установил метрах в пяти от входа. В руке у Мэгги был полупустой стакан.
Мэгти была пьяна в хлам.
Такой Чесотка видел племянницу впервые.
– Слышь, анкл… – уставившись в темное поле, заплетающимся голосом начала Мэгги. – Ты как сам‑то?
– Отлично, – сказал Чесотка. Потом с улыбкой добавил: – Квазикульно.
– Ха!.. – взмахнула стаканом Мэгти и чуть не свалилась со скамейки. – Цзиба… Шарик хаоцзильньгй! Слово! – Она сбросила легкие тапки и по примеру Джейсона погрузила ноги в траву. – Как это ты… Как?..
– Будто сжимаешь пальцы руки в кулак, – объяснил тот. – Представь, что ты обезьяна и у тебя на ногах длинные пальцы. Как на руках. И ты сжимаешь их в кулак. Сжимаешь. Потом разжимаешь. – Чесотка отхлебнул виски.
– Задвиг! – порадовалась Мэгти и зашурудила ногами в траве. – Повер так и прет от граунда… Ский!
Что означало последнее слово, Чесотка знать не знал, потому как слышал его впервые, но, судя по интонации, – крайнюю степень восторга.
– Ский, – согласился он.
– Дай дернуть! – потянулась к сигаре племянница. Джейсон протянул ей жирный окурок и достал себе новую половинку. Слюнить чужие хабарики он не любил.
– Слышь, анкл… – умело приложившись к сигаре, Мэгги пустила дым в ночь. – А ведь если меня бы не засерчили, когда я на ран из интера встала, не сидела бы я с тобой и не лукала этот найсовый пикчер! – взмахнула она стаканом в сторону невидимого уже леса, у которого кончалось поле.
– Точно, – для порядка согласился Чесотка и поскреб нос: он хорошо помнил, как несколько лет назад Мэгти пустилась в бега, и ее довольно быстро отловили, да и как убежать человеку с действующим штрих‑кодом, если он не озаботился навороченной глушилкой! Причем нужен не абы какой, собранный на коленке прибор, их полно на черном рынке, и обмануть они могут лишь самого ленивого полиса, вопреки инструкции выключившего сканер, а настоящая вещь, дорогая, лучше вообще на заказ выполненная, то есть настроенная на личное поле владельца. Где бы такой раздобыла пятнадцатилетняя соплячка, даже и с хорошим счетом в банке? Кто бы ей продал? Мэгти вообще ни о чем таком не подумала, ей и в голову не пришло, что ее выдаст именно вожделенный взрослый штрих‑код.
– …Мы с Захом далеко уже сдернули, – рассказывала Мэгти, – и все было хаоцзильно, и мы хотели кинуть в Петермоск, был сига, что там крэш‑задвиг и сейшн ол‑найт, а на коды мало смотрят, чел ты или нет, просто парадиз, и кредов много не надо… Мы с Захом забились на хэ‑лайф, – призналась племянница. – Он такой… такой… – Джейсон слушал с интересом: о планах Мэгти связать жизнь с неким Захом он ничего не знал. – Не думай, не сразу! Хэ‑лайф – не пигуфак, а моим челам было мэйисы, что я и как! Достали со своим спейсом! А Зах – Зах он с полутора въезжал, будто мой дабл! – наливаясь горечью, почти выкрикнула Мэгти. – Ты же в теме, что такое дабл!.. Вот Рут! Ты и Рут!.. – Она махнула рукой и залпом прикончила виски. – Ты и Рут… – прошептала племянница и швырнула стакан куда‑то далеко в траву.
– Я и Рут, – опять согласился Чесотка. Какие, однако, страсти бушуют в девочке! Хотел бы он взглянуть на этого легендарного Заха…
– Ну и вот… А потом, – Мэгти размашисто вытерла глаза. – А потом, уже почти в Петермоске, нас ссерчили полисы. И тогда мы…
«Господин Джейсон! Господин Джейсон!» – послышался вдруг откуда‑то из темноты тихий далекий голос. Чесотка закрутил недоуменно головой, с удивлением поглядел на беззвучно шевелящиеся губы Мэгти, и его вдруг властно потащило прочь от поля, леса, скамейки, недопитого виски и недокуренной сигары, назад – в черный бездонный колодец, все быстрее и быстрее, и он тщетно пытался ухватиться хоть за что‑нибудь, размахивал впустую руками…
– Господин Джейсон! – услышал Чесотка совсем рядом.
Открыл глаза: перед ним был Чэнь Чжун‑чжэн. Гун через столик наклонился к Чесотке, положил ему руку на плечо, посмотрел внимательно:
– Господин Джейсон, просыпайтесь, прошу вас. Сейчас подадут суп.

8

Повезло Мэгти с анклом.
Она представить себе не могла, как бы сложилась ее судьба, коли бы в Шанхакине так вовремя не появился Чесотка. Хай‑крэк – такая штука, что, если с ней тебя взяли, особых разговоров вести не будут: гуд бай, милая, слетай‑ка на Плутон, поработай там на благо породившего и взлелеявшего тебя общества – много лет поработай, в поте смазливого личика. Посадят тебя в красивую клеточку пять на пять в самой заднице трюма рейсового транспортника – и вперед, борозди просторы ненавистного космоса, наматывай миллионы километров малой скоростью. Ну даже если пережить полет – что там, на этом Плутоне, хорошего? Что светит там симпатичной девочке? Даже безмозглый уборочный дроид второго поколения, которого за устарелостью отправляют на частичную утилизацию, и тот сообразит: жопа там девушке. Потому как полноправная гражданка. Вливайся как умеешь, а коли дура, то вольют и без твоего участия. Сделают социально полезной.
Мэгги не могла назвать себя дурой, но к такому обороту событий она готова не была. Совершенно. Она даже толком не знала, что ей загрузили в пояс Кэм и компания, да и Кэм, кстати, совершенно не собиралась этим хай‑крэком пользоваться по прямому назначению; но ведь надо как‑то поправить баланс? Только взять и отнести: отсюда – туда. И – бабосы. Все. Мэгги верила Кэм. Та была ее старше, и Мэгги Кэм обычно слушалась. Отчего бы не помочь подруге?
Позднее ночью, уже в камере, после того как появился анкл Джей и сделал ей свое фантастическое предложение, Мэгги много думала, она даже очень много думала и пришла к выводу, что Кэм, в сущности, на нее, на Мэгги, наплевать. Проследив день за днем всю свою жизнь с терра‑хиппи, Мэгти с ужасом поняла, что дело тут вовсе не в конкретной Кэм, а в терра‑хиппи вообще. Эти люди жили как во сне, совершенно не интересуясь окружающим миром; они со спокойным равнодушием, столь похожим на радушие, принимали тех, кто вливался в их ряды, и столь же спокойно забывали про выбывших, вытирали их из личных файлов и выкидывали из адресных книг компов; а если встречали вновь, то не узнавали и радовались по новой. Мэгги стало ясно главное: если завтра Кэм и прочих по некоей причине выпустят, а ее – оставят в этой клетке, то никому из терра‑хиппи и в голову не придет побеспокоиться о ней и ее судьбе. Это открытие стало приятным особенно.
Ответить согласием на предложение анкла Джея после этого оставалось еще меньше оснований. Откуда он вообще возник, этот анкл, долговязый мужик с пристальным взглядом и широкими, как совки для сбора навоза, ладонями? Где он прятался раньше? Почему Мэгти вдруг ему понадобилась?
Ясное дело, не просто так.
Но Мэгти согласилась.
Ей некуда было деваться.
И не пожалела.
Еще бы: теперь они с анклом жили в собственном небольшом – всего в два уровня, анкл называл их этажами, – доме, Мэгги таких и не видывала в реале никогда: с плоской крышей, с четырьмя просторными балконами. Дом стоял на земле – мертвой, но покрытой полуметровым слоем псевдогрунта, и самое главное: на берегу Байкала, единственного живого озера, оставшегося на планете. Что за работу отхватил анкл Джей – ведь все это великолепие стоило бешеных денег! даже представить себе трудно, насколько бешеных! – Мэгги могла только гадать. Пару раз она спросила анкла, но тот от ответа ловко ушел, молчун проклятый, лишь намекнул, что трудится на ниве генетических технологий.
Покидать окрестности дома – зону в четверть квадратной мили – Мэгги теперь никак не могла: ей прожгли специальный прим к штрих‑коду, и установленные по периметру Байкала охранные дроиды мягко, но настойчиво теснили девушку обратно, когда она несколько раз попробовала дать деру, попробовала скорее из любопытства, нежели из желания в самом деле удрать. Да, клетка. Но золотая.
Ну а что пришлось делить с анклом постель – так выяснилось, что нет в этом ничего страшного. Постепенно Мэгги даже стало нравиться. Круче волно‑балалайки. Молчаливый и грубоватый с виду анкл Джей оказался нежным и внимательно‑осторожным, и Мэгги буквально летала, когда… Думая об этом, она обычно густо краснела.
Ну и что.
Зато впервые в жизни Мэгги буквально всей кожей ощущала, что кому‑то нужна. Анклу. Очень. Каждый день и почти каждую ночь. Мэгти и представить не могла, какой это на самом деле задвиг. Да что там: чистый ский!
Поэтому, увидев в один прекрасный день на экране энтер‑фона молодого человека с удивительно знакомыми чертами лица, она тут же лишилась дара речи.
– Хай, Мэг! – жизнерадостно воскликнул пришелец и помахал ладошкой. – Как сама?
Мэгги таращилась на него, полуоткрыв рот: уши‑локаторы за прошедшее время совершенно заматерели, вздернутый нос украшал глубокий рубец, во рту искрилась голо‑накладка, а волосы исчезли вовсе – были сбриты в ноль. А скорее всего, и вовсе эпилированы раз и навсегда, как стало модно в последние полгода.
Но и без волос было видно: Зах.
Ноуз‑ринг с драконником в правой ноздре.
– Цзибафак… – выдохнула Мэгти и так эмоционально выдохнула, что аж экран запотел. – Ты где?
– Стопнули на гейте, – еще шире улыбнулся Зах.
– А‑а‑а… – протянула, с трудом приходя в себя, Мэгги. – Сейчас!
Она притронулась к паре сенсоров, подтверждая допуск гостю, и в ожидании Заха забегала туда‑сюда по гостиной. Да, в их с анклом доме было полно боксов, нет… комнат, а не боксов, и все они имели свои имена. Просторная комната на первом этаже с кучей старинной мебели звалась гостиной. Средоточием гостиной был приземистый широкий шкаф, набитый бутылками, – он назывался бар, а по обеим сторонам от бара стояли удобные мягкие кресла, и над баром на специальных креплениях висели и стояли десятки бокалов всяких форм и размеров. Рядом с гостиной располагалось помещение с кучей всякой совершенно необязательной техники, в том числе и с удивительным приспособлением, которое анкл называл плитой и на котором лично жарил натуральное мясо; впрочем, и обычный пищевой синтезатор там тоже имелся, но Джей им пользовался очень редко – только когда спешил. На втором этаже дома царила громадная спальня, а еще была комната гораздо меньших размеров – там анкл Джей работал, если не улетал в свой генетический центр, и еще неизвестно, какая из этих комнат в доме имела большее значение. Мэгти все чаще – в последнее время – казалось, что спальня.
А тут – Зах.
Откуда?
Почему?!
И что теперь делать и как быть?!
Мэгти ринулась к бару и выхватила оттуда первую попавшуюся бутылку. Не глядя выдернула пробку и хватанула прямо из горлышка – вышло отвратительно: в рот потекла тягучая, приторная и к тому же очень крепкая жидкость. Но Мэгти не обратила на это никакого внимания, опустила бутылку на пол, кинулась к старомодному зеркалу – ничего себе! ужас, какая бледность! да еще эта проклятая губа трясется! боги, боги!
У дома тихо свистнул флаер: вот и Зах.
Мэгти сильно ущипнула себя за руку и сделала шаг к двери – потянулась, чтобы разблокировать вход, но сенсора коснуться не успела: дверь сама скользнула в сторону.
На пороге показался взъерошенный анкл Джей: только что из ушей у него не шел пар гнева. Глаза метали молнии. Мэгти никогда не видела анкла таким.
Отстранив – почти оттолкнув – Мэгти, он ворвался в гостиную, бешено поводя по сторонам налитыми кровью глазами.
– Где?! – заорал анкл Джей, в сердцах швырнув на пол папку компа. – Где?! Отвечай: где мои чертовы овцы?!
Какие овцы?!.
Так подумала Мэгги Мэй и – проснулась: Чесотка тряс ее за плечо.

9

С лакированного столика исчез треножник и прочая посуда; в середине теперь воцарилась расписанная синими драконами белоснежная супница, из‑под крышки которой торчала широкая ручка черпака; палочки сменили небольшие пиалы, расписанные в тон супнице; рядом с ними на специальных подставочках покоились небольшие ложки в форме плоских ковшиков.
– Это особый рыбный суп, – поведал гун, в то время как слуга в белом бесшумно снял с супницы крышку и положил руку на черпак. – Он способствует пищеварению и легкости в членах.
Так это был сон? Десять тысяч чертей!
Так подумал Джейсон Чесотка, но на лице его не дрогнул ни один мускул.
Зато Мэгти Мэй была сама растерянность: она ошарашено таращилась по сторонам, словно не узнавая места, где проснулась, потом взгляд ее остановился на Джейсоне – Чесотка поймал какое‑то новое выражение в ее взгляде, словно племянница узнала про него тайное и стыдное; Мэгги потупилась и глубоко вздохнула.
– Ты чего? – спросил Чесотка.
– Окей‑ла, – помотала головой Мэгти, избегая глядеть на дядю. – Поизай.
– Дурной сон? – поинтересовался Чэнь. – Усталость сморила вас. Столько испытаний вам выпало… Отведайте супа.
– Благодарю! – Чесотка принял пиалу и неловко взялся за ложку.
Мэгги обхватила себя руками и к супу не притронулась. Да что с ней?
Гун тоже взял ложку и, поднеся пиалу близко к губам, подал пример замешкавшемуся Джейсону: показал, как на Пэнлае принято есть суп.
– Мы говорили о вашей планете, – собравшись с разбегающимися мыслями, выговорил Чесотка. – Так что же?..
Чэнь поднял на него печальные глаза и отставил полупустую пиалу.
– …На планету обрушились несчастья. Начал меняться климат. Дождей стало меньше. Песок стал наступать… На Пэнлае всегда были пустыни. Но скоро они заметно расширились. Неудержимо. Император не смог остановить их. Обрушились бедствия… Многие погибли от жажды. Чередой пошли землетрясения. Многие погибли в руинах. Горячая лава испепелила города. Мой народ почти исчез. Мало кто остался.
– Но кто‑то же?.. – Чесотка снова запнулся: из головы опять вылетело знакомое, привычное слово, и в вопросе на его месте зазияла пауза. – Я хочу сказать, что Лун и вы – ведь вы‑то с ним остались… э‑э‑э… – Да что за оказия! Будто дырка какая‑то в голове! – И потом, столица…
– Я отгородился от мира полем, – будто не заметив охвативших Джейсона лингвистических трудностей, отвечал гун. – От столицы тоже осталась малость. Через нее прошла глубокая трещина. Половина города ушла под землю. Еще четверть занес песок. Сохранился лишь дворцовый город.
– Почему же вам не помогла метрополия? – спросил Чесотка, косясь на племянницу: Мэгги, пребывая все в той же позе, начала медленно раскачиваться. Как кукла‑неваляшка из Музея истории. – Почему вас не вывезли отсюда? Почему не эвакуируют сейчас?
– Мы должны быть с нашим народом, – глядя ему в глаза, твердо произнес Чэнь. – Я, которому император милостиво пожаловал титул гуна, не могу пойти против долга.
– Нелепица какая‑то… – пожал плечами Джейсон. – Слушайте, но разве долг не велит вам спасти всех, кого еще можно? Ведь оставшиеся в… – Чесотка уже не обращал внимания на заколдованное слово, которое никак не могло сорваться с языка: на Пэнлае творилось нечто странное, нечто такое, что в его голове просто не укладывалось. Человечество знало подъемы и взлеты, но тем и было сильно, что всегда заботилось о своих передовых форпостах. – Ведь все они… черт возьми!.. Вы что, не обращались на Землю?
– Таков наш путь, – вновь игнорируя его вопрос, веско произнес Чэнь и устремил взгляд куда‑то в тень ветвей утуна. – Знающий путь не сходит с него.
– Ладно, – примирительно сказал Чесотка. – Ладно. Вам виднее. Конечно. Но у вас есть корабли?
– Есть, – кивнул гун.
– Тогда вот что… – Джейсон придвинулся по возможности ближе к собеседнику. – У меня хорошая страховка… Дайте нам корабль. На время. Я заплачу сколько скажете. В разумных пределах.
Чэнь молчал.
– Хорошо… Вы говорили про передатчик. Позвольте им воспользоваться. Мы вызовем помощь.
Молчание.
– Но вы же не возражали! Говорили, через несколько часов.
– Поздно.
– Как – поздно? Отчего поздно?! Молчание.
Странная планета. Странные люди. Дурдом под силовым полем.
– Да поймите же! – повысил голос Джейсон. – Ведь мы не ваш народ и вовсе не обязаны торчать в пустыне! Это у вас свой путь, а у нас – свой. Наши пути различны.
– Истинно! – Чэнь поднял указательный палец к потолку беседки. – Наши пути различны.
– Я не хочу здесь умирать! – вдруг тонким голосом истерически закричала Мэгги. Вскочила, сбив пиалу, и чуть не опрокинула столик. Черепки зазвенели по полу. Хороший фарфор. – Нет! Нет! Не‑е‑ет!!!
– Хорошо, – рубанул ладонью воздух Чесотка и тоже встал на ноги. – Назовите свою сумму. Я все готов отдать за свою и ее… – Он опять запнулся, но тут же в мозгу шаровой молнией пронеслось, обжигая, то самое слово: дыра мгновенно затянулась. – Жизнь!..

10

– Вот и готово, ну да, ну да… – приговаривал‑журчал совсем рядом уютный дружественный голос. – Просыпайтесь, мистер. Каша поспела. Остынет. Плохо.
Но Чесотка не спешил просыпаться. Он лежал на спине, чувствовал через старый матрац притаившийся под ним крупный камень и слушал, как в висках стучит, бьется загнанная кровь. Он лежал с закрытыми глазами, и ужас ледяной рукой держал его за горло.
– Анкл… – послышалось у самого уха. Голос Мэгги заметно дрожал. – Анкл…
– Да, – твердо ответил Джейсон. – Я здесь. И открыл наконец глаза.
В пещере у старого Луна было по‑прежнему сумеречно. Призрак света все так же сам собой ткался прямо из воздуха. Потолок терялся во мраке. Над Джейсоном нависла Мэгти.
Так это был сон?! Десять тысяч чертей!
– Уф‑ф‑ф… – Чесотка сел. – Мне такое приснилось, такое…
– И мне, анкл… Цзибафак!
– Это все солнце, – затряс головой Лун. – Ну да. Солнце. Долго на солнце без воды – плохо. Очень плохо. – Китаец пошаркал ложкой в кастрюльке, раскладывая плоды своих кулинарных усилий по мискам. Мисок было две. – Надо поесть. Поспали – теперь поесть. Потом еще поспать. Набраться сил. И в дорогу. Ну да.
– Что тебе приснилось? – машинально приняв миску с торчащей из нее титановой ложкой, требовательно спросил у Мэгги Джейсон.
– Мне приснилось… – Племянница была не совсем в себе. – Будто мы чифаним у сэна Чэня в такой… беседке. Кругом – задвиг хай‑класса, песка нет ни грана, потому что поле… – Видимо, на лице Чесотки что‑то такое промелькнуло, потому что на глазах успокаивавшаяся Мэгти запнулась. – В чем трабл?
– Трабл? – Джейсон задумчиво зачерпнул из миски ароматное варево. – Да лопни мои глаза, если я не видел то же самое. Вот в чем.
– Ский… – протянула Мэгти, немного подумала и щелкнула пальцами. – Галики. Точно. Если зулы дубануть, так отлетаешь! Хаоцзильно, когда с кем‑то, – тогда и галы общие.
– Грамотная… – покачал головой Чесотка. – Но ведь мы с тобой того, зулы‑то этой твоей не дубили? А?
– Нулево, – подтвердила племянница. – Только если сэн Лун нам втихую дубанул…
И они в четыре глаза уставились на старого китайца, но, судя по его невинному выражению лица, Лун и половины не понял из их диалога. Раньше Джейсон тоже не понял бы. Ничего, пообщаешься с шустрой порослью, еще и не то узнаешь.
Ский.
– Так. Сидели в беседке, значит… – Чесотка машинально пожевал, не чувствуя вкуса. – Я еще вздремнул там, на подушке.
– И я! – снова щелкнула пальцами Мэгти. – Хлоп – и заснула.
– Сон во сне, – хмыкнул Джейсон. – И какой же тебе был сон?
– Ну… – Племянница замялась. – Такой… Не помню.
– А вот я помню. Мне Приснился Клондайк. Мой собственный дом. И еще – женщина. Она была моей женой. Рут. Рут Цинатти. Я сидел на скамейке перед домом. И тут пришла ты, Мэгти. И стала мне рассказывать про какого‑то Заха. Кто такой Зах? – взглянул на племянницу Чесотка.
– Зах – это просто чел из интера, – ответила она. – Мы с ним вместе сдернули, но потом Зах пропал.
– Понятно, – кивнул Джейсон. – Просто чел. До того просто, что ты с ним жить вместе собралась.
– Откуда?..
– Так приснилось же, говорю. Славный такой сон был, с рыданиями.
– Кто рыдал‑то?
– Да ты и рыдала. Убивалась просто по своему Заху.
– Тамадэ…
– Плохо ругаться. Нехорошо, – неожиданно подал голос молчавший все это время Лун. – Ну да.
Совсем забывшие о его присутствии Чесотка и Мэгги синхронно вздрогнули и посмотрели на китайца.
– Это точно, – задумчиво согласился Джейсон. – Нехорошо ругаться. Слышишь, племяшка, перестань ругаться, а то хозяин обижается. Ну да… Ерунда какая‑то. И отчего, спрашивается, этот Чэнь не пустил меня к передатчику, хотя и обещал?
– Он сказал, что поздно, – Мэгги вспомнила о своей миске и заработала ложкой. – У него свой вэй, а у нас свой. Но у него вэй типа дао, а у нас просто стрит. Цзи… гм… Скузи, сэн.
– Слушайте, Лун, что у вас тут творится, в конце‑то концов? – Чесотка поставил пустую миску на пол, встал и пошел к источнику хлебнуть воды. – Что вы с планетой сделали?
– Плохо. Очень плохо, – понурился китаец. – Один песок. Почти никого не осталось. Ну да.
– Куда все делись‑то? Улетели?
– Не смогли улететь. Нет. Пустыня.
– Ну а гун ваш, Чэнь этот, он‑то есть?
– У него большое поместье. Слуги. Но корабля нет. Нету.
– А император? Как его… Синь‑цзун?
– Великий император в столице. Там есть корабли. Были. Ну да.
– Далеко столица?
– Далеко. Очень далеко. Пешком не дойти. Надо сначала к гуну. Он милостив. Ну да. Он поможет.
Мэгги последний раз звякнула ложкой и тоже сходила попить.
– Пасиб, сэн, – она села рядом с Чесоткой. – Слышь, анкл… Мы как, здесь тыриться будем или все же кинем к гуну в реале?
– Кинем, непременно кинем, – автоматически повторил за ней Джейсон. – Лун вряд ли захочет, чтобы мы у него… – Слово опять не выговаривалось, но теперь Чесотка хорошо знал, что это за слово. И на всякий случай не стал выпускать его в темноту пещеры. – …остались. Правда ведь, Лун?
Лун неопределенно пожал плечами.
– Ну вот. Значит – что? Значит, надо идти к гуну, просить, чтобы дал какой‑нибудь флаер, и… как это ты?.. кидать в столицу. К императору. Самый перспективный расклад.
– Точняк! Только воды надо тэйкнуть.
– Ты погоди, племяшка. Идти далеко. Лун прав: сначала отдохнуть бы неплохо. Вода – само собой. Без воды не дойдем. Но еще надо бы пару часиков соснуть.
– Зонтик дам. Большой, – напомнил китаец.
– Два! – потребовала Мэгти.
– Нету два. Один, – развел руками китаец. – Ну да.
– А вы, Лун, с нами не пойдете? А то торчите тут один как перст. И только эти, как их, голо‑джедаи имератора, у которых батарейки сели. А? – спросил Джейсон.
– Нет. Не пойду, – отказался китаец. – Мой дом здесь. Нельзя бросать дом. Такой путь.
– Нельзя, – согласился с ним Чесотка. – И потом: у нас разные пути.
– Да поизайте, сэн! – махнула рукой Мэгги. – Какой это, цзибафак, дом? Дырка в пиге. Квазикульно, что вода есть, а так – разве это жизнь?..
Жизнь.

11

Джейсон очнулся от острой боли в шее и как‑то сразу открыл глаза, но ничего интересного не увидел, потому как на лице его лежала шляпа. Затылок подпирало что‑то крайне твердое, и подбородок Чесотки уткнулся в грудь. Судя по тому, как затекло тело, лежал Джейсон в неудобной позе уже довольно долго.
Было чертовски жарко.
Он пошевелил пальцами правой руки – рука погрузилась в песок – и, убедившись, что пальцы вполне исправно действуют, убрал с лица горячую шляпу.
Ярко‑синее небо.
И в самом зените – солнце.
Песок.
До самого горизонта. Все время песок.
Чесотка, тихо покряхтывая, сел и потер затылок. Да что за черт, в самом деле!
Жизнь.
Рядом, под большим, но ветхим бамбуковым зонтом лежала Мэгти Мэй – девушка свернулась калачиком, положив обе руки под голову. Спала.
У ее ног в песке Джейсон разглядел старый бурдюк.
Зонт давал большую тень, и когда Чесотка положил на бурдюк ладонь, выяснилось, что, в отличие от его шляпы, кожаный мешок нагрелся не очень сильно. Впрочем, это было не так существенно: важно, что под рукой фермера лениво колыхался хороший запас воды. Вода. Вода в пустыне.
Чесотка поскреб нос и огляделся.
Они с Мэгги весьма удачно расположились у остатков развалившейся стены: с одной стороны от солнца их защищал зонт, а с другой – торчавшие из песка обломки. Только Джейсон совершенно не помнил, как они сюда добрались.
У себя за спиной он обнаружил занесенную песком каменную плиту. Именно о ее край Чесотка во сне так натрудил затылок.
– Анкл… – подала хриплый голос Мэгти.
– Ну? – откликнулся Чесотка, пытаясь осознать их положение.
– Ну ты что‑как? – спросила племянница, вытянув ноги и переворачиваясь на спину. – Пойдем уже?.. А где сэн?
– Хороший вопрос, – пробормотал Джейсон, продолжая массировать затылок. Он разглядывал каменную плиту. Плита была основательная, с какими‑то узорами, скрытыми песком. – Хороший вопрос, милая. Нету твоего сэна.
– Как это? – Мэгти резко села и чуть не порушила зонт.
– А так, – Чесотка протянул к плите руку и принялся счищать песок. – А так. И, похоже, не было. Смотри.
Из‑под песка проступили иероглифы – красные, а под ними еще несколько строк на других языках, в том числе и на стандарте. И даты.
– «Здесь покоится Лун Цзюй, посмертное имя Вэнь‑чжэн…» – прочитала Мэгти и зажала рот ладонью. – Гиперзадвиг! Он что, того?
– Видишь же, – почесал нос Джейсон. – Старикашка Лун, оказывается, давно умер. Шалун.
– А с кем же?.. – вытаращила глаза Мэгти.
– А черт его знает…
– Так что, нету никакого гуна?
– Может, и нет. – Чесотка насадил шляпу обратно на голову и улегся на песок в зыбкую тень зонта. – Если это не очередной сон, то мы в такой заднице, что глубже и представить трудно. Нам хана. Ты вообще когда‑нибудь слышала про планету с названием Пэнлай?
– Не‑а…
Мэгги обхватила колени руками. Воцарилось долгое молчание.
Песку молчание по фигу. Песка много, и перед ним – вечность.
– Слышь, анкл… – А?
– Я тогда, ну, во сне, тебя видела. Такой задвиг… Типа мы с тобой живем у Байкала в хэ‑лайфе. Хаус – хай‑класс и все дела. И все у нас хаоцзильно. И тут сваливается Зах… Я‑то, как нас полисы свинтили, и не видела его ни разу… Сколько лет… А ведь Зах был мой зе‑онли‑дабл. Кэм и терра‑хипам – им всем мэйисы друг на дружку и на меня, а Зах – он реальный. И вот я даже на серч ни разу не встала за Захом! Я полная цзиба, да, анкл? – Мэгти повернула голову к Чесотке, смахнула со щеки песок.
– Знаешь, – задумчиво глядя на близкий зонт, проговорил Джейсон. Зонт был очень старый, весь в мелких щелочках, в нескольких местах проклеенный толстой бумагой, – жизнь – такое дерьмо, что просто лень разбираться, насколько мы плохие. Вот взять меня… Сон‑то твой – он правда отчасти. Видишь ли… В контракте на Клондайк был такой особый пункт. Планета новая, народу мало, ну и… нужно, чтобы население быстро увеличивалось. Это они правильно. Это я понимаю. Справедливо… А жены у меня нет. Ну я и подписался… ты понимаешь.
– Понимаю, – все так же пристально глядя на Чесотку, ответила Мэгти.
– Были у меня на тебя планы. Такие… – продолжал тот. – Я не просто, что ты моя племянница, взял тебя с собой. А! Какая теперь разница, цзибафака!
– Цзибафак, – поправила Мэгти, улыбнувшись. – Цзибафак и пигуфака.
– И это тоже фигня, – Чесотка пошарил в кармане жилетки и достал предпоследнюю сигару. То есть половинку последней сигары. Посмотрел на нее, вздохнул и сунул обратно. – Все теперь фигня. Один черт помирать… Вот лежим мы с тобой, и у нас есть немного воды. Я даже не спрашиваю, откуда взялась вода. Но пока вода у нас есть, мы какое‑то время протянем. А потом сами собой опустимся в пещерку к Луну и поселимся там навечно. На этой гребаной планете, чтоб ее разнесло. Поэтому давай‑ка закроем глаза и постараемся увидеть еще один хороший сон, где будут зеленые луга, реки с водопадами и никакого песка. И пусть там все сбудется.
И тут Мэгги и сказала ему…